Знаешь, я хочу тебе рассказать историю, героями которой стали мои, в некотором роде, коллеги – диверсанты 10-го отдельного гвардейского батальона минёров, того самого, про который Окуджава поёт. То была группа из шести человек под командованием старшего лейтенанта Колосова. Шесть мальчишек в возрасте от 19 до 24 лет, выполнив задание в тылу врага (они склад боеприпасов, такой немаленький, в воздух подняли), уходили от преследования и угодили в самый центр проводимой фрицами облавы на партизан. Обложенные со всех сторон на высоте у деревни Княжино в Смоленской области гвардейцы заняли круговую оборону, заминировали подступы и показали карателям, что такое советский ОСНАЗ.
– Дали гадам просраться! – счастливо ощерился дед.
«Ишь ты, радуется, как будто тоже со спецами на той высотке фашиков мочил. А ведь наверняка такая высотка и у деда за плечами имеется. А может, и не одна. Похоже, он пока в плен не попал, со своим взводом пулемётным нацистам немало крови пустил. Четыре «максима» – это вам не шутки».
– Фашистов там больше тысячи собралось, – не обращая на деда внимания рассказывал Никифоров. – Ребята просто хотели продать свои жизни подороже. И им это удалось. Гитлеровцы потеряли на высоте свыше 150 своих солдат. Неся такие потери, они подтянули артиллерию, это против шестёрки автоматчиков-то, – усмехнулся разведчик, – и только после того как снаряды перепахали высоту, каратели решились подняться на неё.
Ребята, конечно, погибли, но фашистам так и не удалось их победить. Там сейчас в память об их подвиге памятник стоит. Все шестеро стали Героями Советского Союза. А до войны они работали в колхозах и на заводах, учились в школах и в институте и ни о каком подвиге и не помышляли. Понимаешь, к чему я клоню? – спросил учитель и посмотрел в мои пустые глаза.
– Съездить туда нужно, что ли? – попытался я угадать правильный ответ.
– Съездить-то, конечно, можно, только вряд ли тебе это что даст, – тихо вздохнул фронтовик.
– Недотёпа, – в сердцах выругался дед. – Петрович тебе за то толкует, что нечего нас трогать. Мы – народ мирный, но за своё, как звери лютые глотку порвём любому и врагов штабелями класть будем. Пока они, враги то есть, не кончатся. Так, Коля? – посмотрел дед на друга.
– Ну, примерно. Забыл только добавить, что звери лютые, как ты выразился, не потеряли человечности. Не оскотинились они до того, чтобы дома с людьми живыми сжигать и на фоне растерзанных трупов фотографироваться, как это «цивилизованные» европейцы делали. Мы вернулись к родным пепелищам заниматься тем, для чего создала нас природа. Пахать и сеять. Дома строить.
– Детей учить.
– И детей учить, – не стал спорить педагог. – Не кичась при этом ни прошлыми заслугами, ни наградами.
– Ну, это само собой, – ухмыльнулся дедушка, – но и излишняя скромность тоже до добра не доводит. От неё вон чего получается, – он кивнул на меня, а учитель смущённо отвёл взгляд.
Уловив общее настроение, я задал вопрос, мучивший меня, наверное, лет с пяти.
– Деда Коля, а за что ты свой орден получил?
– Какой?
– Красное Знамя.
– Какой из двух?
«Какой, какой, – в лихорадке крутились мысли. – О каждом хочется послушать, но начинать-то с чего? А, была не была…»
– Первый! – выпалил я и затаил дыхание.
Учитель посмотрел на меня как-то особенно. По-отечески, что ли? И даже льдинки в глазах пусть и не растаяли совсем, но всё же утратили свой всегдашний синий холод и стали серыми, словно снег в мартовскую оттепель.
– Ну, ладно, слушай, коли охота есть. Хотя подожди, что-то в горле пересохло, плесни немного, – и он протянул мне свой стакан.
Я тут же с готовностью исполнил его просьбу, ну и себя заодно не забыл. Мы чокнулись, и я, раскрыв рот, навострил уши, чтобы не пропустить ни одного слова.
– С Володькой Подгорбунским мы познакомились ещё в госпитале. Я словил-таки пулю в штрафной роте и зализывал в тылу рану, а он штопал свою в шестой или седьмой раз продырявленную шкуру. Парень простой и открытый, Володя легко шёл на контакт, и, когда я развернул ему свою штрафную душу, он лишь отмахнулся. Дескать, не один ты такой, я сам из беспризорников и не один срок за плечами имею.
Молодые шалопаи, мы быстро сблизились и порой вытворяли такое, что штрафная рота просто изнывала в ожидании нас. За один только спирт, что мы в процедурной стащили, можно было спокойно месяца на два загреметь. Это ещё не считая наших похождений с местными девчонками, которых регулярно навещали, попросту сбегая из палаты. Но, к счастью, всё обошлось, и я не смог сдержать слезу, прощаясь с Вовкой, которого выписали первым.
