А на следующий день (восьмого октября) мне позвонил генерал-майор Лукин. Представители моего пионерско-октябрятского отряда уже разошлись по домам, когда Надежда Сергеевна сообщила, что меня «спрашивает какой-то Фрол Прокопьевич — громко кричит: из другого города, наверное». Я отложил книгу (штудировал русскую классику — хорошая альтернатива просмотру нынешней телепрограммы), неохотно поплёлся в гостиную. «Слишком спокойно было на прошлой неделе, — подумал я. — Надеюсь, то было не затишье перед бурей». На Надин вопрос («а кто это такой?») ответил, что «объясню потом». Уселся в кресло, прижал к уху телефонную трубку — мог бы и не прижимать: голос генерал-майора Лукина заорал так, что его услышали даже Надины соседи.
Фрол Прокопьевич наверняка понимал, что его слушал не только я. Он обрушил на меня поток неуместных вопросов (о моей учёбе, о моем самочувствии). Ветеран войны говорил со мной, будто с давним приятелем. Пожаловался на ревматизм и на «высокое давление» по вечерам. Рассказал, что мелковолосистая опунция пожелтела («не иначе как подхватила болячку»), а на окне в спальне сейчас не хватало света даже мыльному алоэ. «С рождественником совсем беда…» — говорил Лукин. Сообщил, что завтра же пересадит цветок — если я ему помогу («один не справлюсь»). «Выручай, Мишаня!» — завершил свою бурную речь генерал-майор. Сидевшая около зеркала Надя (она размазывала по щекам крем) с удивлением приподняла брови, бросила на меня вопросительный взгляд.
— Конечно, помогу, Фрол Прокопьевич, — сказал я. — У меня завтра четыре урока. А потом я свободен. Когда мне подойти?
— А вот сразу после уроков и приходи, — сказал Лукин. — Надолго я тебя не задержу. Вдвоём мы управимся быстро. За четверть часа — больше не провозимся.
Фрол Прокопьевич не заставил меня долго стоять в подъезде — быстро откликнулся на птичью трель звонка. Он распахнул дверь, впустил меня в квартиру. И заявил, что не ждал меня так рано. «Ну, ничего: почаёвничаем пока, — сказал он. — Помню, что ты любишь блины с мёдом». От чая я не отказался. Утром предупредил Вовчика, что задержусь после школы. Оставил тому ключ от квартиры (уже не впервые и с разрешения Надежды Сергеевны), велел рыжему начистить кастрюлю картошки к моему приходу — приготовим обед. Часа на два у Вовчика будет занятие. Да и Зоя Каховская пообещала, что присмотрит «за порядком» — рыжий в моё отсутствие признавал её старшинство.
Генерал-майор во время чаепития не вспомнил о пересадке кактуса. Но и не скрыл от меня настоящую причину моего появления в его доме. Сегодня к Лукину из Ленинграда приезжал сын — Сергей. «Вырвался ко мне на денёк, — сказал ветеран. — Гостинцев привезёт. Послушает мои отцовские наставления». Фрол Прокопьевич хотел, чтобы я с его ребёнком познакомился. И поздоровался с Сергеем «за руку». «Большое дело затеяли, — сказал Лукин. — И неожиданности нам, Мишаня, не нужны». Какое «дело», и кто его «затеял», пенсионер не уточнил. Но вот что именно Фрол Прокопьевич подразумевал под словом «неприятности» я понял без дополнительных подсказок.
Из кухни мы перешли в гостиную, где я вновь прошелся мимо уже знакомых мне фотографий. Лукин не прокомментировал ни одну из них. Промолчал и когда я остановился около рамочки с изображением Брежнева. А вот на мой интерес к кинжалу немецких элитных охранных отрядов он среагировал. Рассказал мне историю появления у него этого клинка. Сообщил, что получил его в штабе армии, как сувенир в память об удачном воздушном сражении. Рассказал, как уже возвращался с боевого патрулирования и столкнулся с «рамой» — немецким самолётом разведчиком. Немец «затанцевал» (выписывал круги малого радиуса) при виде советского истребителя. Но «далеко не убёг».
После того боя Лукину сообщили, что «разведчик» был не совсем разведчиком — скорее, курьером. Самолёт перевозил высокопоставленного немецкого офицера с «пачкой» ценных документов.
— Ну и вот этот ножичек пехота передала в штаб вместе с немецкими писульками, — сказал Фрол Прокопьевич.
Продолжить рассказ он не успел: помешало пение дверного звонка.
— А вот и Серёжа, — сказа Лукин.
Он шагнул в сторону прихожей, но вдруг остановился, обернулся.
— Забыл у тебя уточнить, Мишаня, — сказал он. — То, что ты говорил об Индии… Ты уверен в этой информации? Ничего перепутал?
Я покачал головой.
— Всё точно, Фрол Прокопьевич. Ошибки быть не может.
— Вот и замечательно, — сказал генерал-майор.
Он кивнул и поспешил к входной двери. В прихожей загрохотали замки. Я услышал два громких голоса. Они обменялись приветствиями.
Незнакомый мне голос спросил:
— Папа, что за срочность?! Ты же знаешь, что мы сейчас на низком старте! Не сегодня, так завтра…
— У нас гости, сын, — сказал Фрол Прокопьевич.
Его оппонент замолчал.
— Давайте я вас познакомлю. Мишаня!
Я вышел в прихожую. Увидел рядом с Фролом Прокопьевичем невысокого мужчину (тот лишь на пару сантиметров возвышался над ветераном войны). Протянул ему руку.
— Знакомься, Серёжа, — сказал генерал-майор. — Это Мишаня. Он помогает мне ухаживать за цветами.
Фрол Прокопьевич похлопал меня по плечу.
