“17 августа в 12:15
Совершенно уверена, что важным рычагом состоятельности белорусского протеста стало повсеместное переименование “силовиков” – омоновцев, нацгвардейцев, милиции итд – в “карателей” (это, по-моему, запустил канал NEXTA, но в любом случае это прижилось). ‹…› Они – каратели. Это их название. Язык проясняет и определяет многое. И дает важнейшее для таких ситуаций разделение на “мы” и “они”.
Мы – это мы. А они – каратели.
Большинство из нас приходит в ужас от самого звука этого слова: оно вызывает совершенно однозначные ассоциации – с Великой Отечественной войной. Полицаи и каратели. Каратели приходят в деревню, хватают жителей, расстреливают, вешают, жгут дома – наказывают за помощь партизанам. Все эти жуткие картины из фильмов и книг о войне застряли у нас в памяти с детства:
“И когда сопротивление было сломлено, патроны у бойцов кончились, и сами бойцы были убиты, и звуки выстрелов перестали заглушаться криками и стонами раненых, тогда каратели ворвались в дома и добили оставшихся там стариков, больных и калек; собаки обнюхивали дворы, эсэсовцы пристреливали спрятавшихся детей (Анатолий Рыбаков. Тяжелый песок, 1975–1977).
“Двадцать пять партизан, непосредственно участвовавших в схватке, справились со ста шестьюдесятью врагами. Было убито свыше сорока карателей, в том числе семь офицеров, захвачены ценные трофеи – ручные пулеметы, винтовки, гранаты и пистолеты (Д. Н. Медведев. Это было под Ровно, 1948).
В последней цитате важно не столько содержание, сколько дата написания текста. Интересно здесь вот что. Сам по себе глагол карать указывает на справедливое возмездие, часто исходящее от высшей силы: вспомним, как молится Богородице Елена в булгаковской “Белой гвардии”: “Отымаешь, отымай, но этого смертью не карай… Все мы в крови повинны, но ты не карай. Не карай”.
Невозможно не вспомнить и страшную сцену из фильма “Торпедоносцы” (режиссер С. Аранович, 1983). Летчик Белобров (Р. Нахапетов) только что увидел из самолета, что немцы потопили транспорт, которым вывозили женщин и детей, а там были в том числе и близкие летчиков. И вот он заметил немецкие корабли и кричит в микрофон: “Атака! Атака! Будем карать гадов! Всех на дно!” (почти пушкинское “Всё утопить”). И повторяет: “Карать!” И так и погибает с этим словом. Различия между глаголами наказывать и карать подробно описаны Ю. Д. Апресяном в “Новом объяснительном словаре синонимов русского языка”.
Те же идеи выражаются и словом кара. Если преступник застрелил заложника, который попытался бежать, – это не кара. А кара ждет самого преступника – хочется верить, во всяком случае. В прилагательном карательный эти идеи представлены лишь отчасти: идея власти есть, а идея правоты частично или совсем стерлась – карательная психиатрия, карательные органы.
А вот существительное каратель совершенно перевернулось. Как и следовало ожидать, первоначально и оно подразумевало тот же круг представлений, что и кара, и карать:
“Центром дома был папа. Он являлся для всех высшим авторитетом, для нас – высшим судьею и карателем (В. В. Вересаев. В юные годы, 1927).
“– Что же вы думаете: немцы нас, что ли, завоюют? – спросил Иван Ильич.
– Кто их знает. Кого господь пошлет карателем – от того и примем муку… (А. Н. Толстой. Хождение по мукам. Сестры, 1922).
Бестужев-Марлинский с восторгом пишет о генерале Ермолове:
