Честное слово полностью

При этом уже давно такое употребление одеть часто оценивается как вульгарное. С. Л. Толстой в воспоминаниях “Мой отец в семидесятых годах” отмечал, что Л. Н. Толстой “справедливо возмущался, когда говорили «одеть» пальто или пиджак вместо «надеть»” (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, 1978). Через полвека ситуация не изменилась:

Полдесятого и галоши с тех пор реабилитированы, а вот одеть повезло меньше.

Видимо, с легкой руки К. И. Чуковского одеть – надеть попало в список дежурных ошибок: пожалуй, ни одну речевую погрешность столько не бичевали (ну, разве что звунишь). Существует и известное мнемоническое правило: “одеть Надежду – надеть одежду”.

Между тем, как мы помним, и Окуджава пел: “Дождусь я лучших дней / И новый плащ одену…” И в первой публикации у Пастернака было: “Все оденут сегодня пальто…” (потом, в переработке для “Начальной поры” появилось наденут). Мне кажется, эта шероховатость не портит текст, а делает его уютно-обиходным.

Почему я назвала эту историю поучительной? У многих людей такое странное представление, будто где-то существуют некие незыблемые языковые нормы, записанные на скрижалях какого-то небесного Розенталя, и каждый человек должен этим нормам следовать, если только он хочет хорошо владеть русским языком. Культура речи при таком подходе – это список как-не-надо-говорить, который нужно вызубрить. И раз любимый писатель погрешил против норм, надо его тихонечко поправить. Разные люди писали мне: не мог, мол, Ерофеев написать одеть, он хорошо знал русский язык. А если вдруг ошибся – он бы не возражал против исправления ошибки. На самом же деле все не так. Лингвисты фиксируют нормы литературного языка, наблюдая за речью авторитетных и культурных носителей этого языка. И если Ерофеев, язык которого изумителен, а также и Окуджава, а ранее Пастернак говорили одеть штаны, плащ, пальто, для лингвиста это повод не заклеймить писателей, а задуматься о статусе соответствующей нормы.

Много лет назад в каком-то романе меня поразила одна сцена. Там герой приходит навестить больную героиню и разговаривает с нею, стараясь не дышать, потому что ему неприятен кислый запах, который он связывает с болезненным состоянием девушки; однако потом он понимает, что это пахнет блюдечко с ломтиками лимона, стоящее на тумбочке у кровати больной, – и с наслаждением вдыхает тот же самый запах.

Так происходит и со словами: часто нам симпатичны те, которые мы привыкли слышать от каких-то нравящихся нам людей или в приятных ситуациях. А если слово мы узнаем от людей совсем нам не милых, если оно для нас связано с обстоятельствами не вполне приятными – оно вряд ли имеет шанс нам особенно полюбиться.

В газете “Московские новости” была рубрика “Слово и антислово”. Как-то раз в ней было интервью с Борисом Акуниным. И вот он там сказал:

Я про ровно хочу сказать. В норме ровно связывается с указаниями на количество: ровно столько, ровно 5 кг. А Акунин говорит о специфическом, более широком употреблении этого слова: “Ровно так мы и говорим”, “Я имею в виду ровно это”, “Это ровно такая ситуация” и т. п. Стандартным здесь было бы точно или в точности – или, как предлагает Акунин, именно. Мне такое ровно очень хорошо знакомо – более того, я и сама так говорю, правда, стараюсь не злоупотреблять.