— Что за огония? Пожар, что ли?
— Ясно, пожар… Мировой революции!
— Пятый год слышим…
Г р и ш а (объясняет). Агония — это предсмертные минуты. Человек мучается, его перед смертью корчит. Читать?
Г о л о с а.
— Вали, вали!
— Крой, Гришка!
Г р и ш а (спокойно читает). «Агония затянулась… В марте весь цивилизованный мир был свидетелем конца большевистских попыток загнать коммунизм нагайками и штыками в сопротивляющиеся народные массы. Советский режим был вынужден отступить. Декретом о свободной торговле большевики подписали свой собственный приговор. Отныне для России открыт лишь один путь — путь капиталистического развития…»
В и т а л и й (решительно). Чушь!
А л е к с е й (дернул его за край гимнастерки). Витя!..
В и т а л и й. Чушь и вранье!
Г р и ш а (продолжает читать). «В марте, на большевистском съезде, Ленин сказал: «Свобода торговли неминуемо приведет к белогвардейщине, к победе капитала, к полной реставрации…» Сказал — а уже меньше, чем через месяц, подписал декрет о свободе торговли…»
В и т а л и й (гневно). Клевета и ложь!
Г о л о с а.
— Тэ-эк! Гришка, кто это пишет? Что за газета?
— Какая тебе разница? Белогвардейская.
— Чувствуется…
— От какого числа?
Г р и ш а. Апрельская.
Г о л о с а. А сейчас июнь…
В и т а л и й (убежденно). Ни через месяц, ни через год Ленин не мог подписать такого декрета!
Шум. Голоса.
Г о л о с. Погоди! Говорил или не говорил Ленин, что свободы торговли не разрешит? (Это первое, хотя и безличное, обращение к Виталию.)
В и т а л и й (с затруднением). Я… не имею права разглашать то, о чем говорилось на съезде…
Шум, выкрики: «Ах, не имеешь! Все секреты у них, все секреты!»
(Повысил голос.) Но если белогвардейская газетенка разнюхала…
Шум, смех, гогот.
(Пытается перекричать.) Да, говорил! И я никогда не поверю брехне о том, что в нашей стране позволили наживаться частникам!
Г о л о с а.
— На что спорим?
— На ведро самогона!
— Откуда возьмешь?
— Будем дома, наварим…
— Где? На том свете?
Этот быстрый диалог идет только между матросами, Виталий снова выключен из беседы.
— Братва, идея! Пустим на тот свет на разведку советского барчука.
— А что? К Духонину его — и концы!
— Бей большевистского пономаря!!
К Виталию потянулись руки.
А л е к с е й (встав перед Виталием в проходе). Спокойно, ребята, спокойно. У финнов мы на учете, по списку. Здесь с законом не шутят. А Буклевский?.. Ни лешего он не знает, что сейчас в Москве и в деревне. Может, действительно Ленин мужикам навстречу пошел…
Вбегает А н а т о л и й, перед этим исчезавший из барака.
А н а т о л и й (кричит). Братва, получать паек! Американский красный крест отбывает! Выдают вперед на неделю!
Суматошно толкаясь, все повалили к выходу. В бараке остались только Виталий и Алексей.
А л е к с е й. Не обижайся, Витя! Я же нарочно… Видел, как они на тебя? А ты и твоя семья меня человеком сделали, научили думать…
В и т а л и й. Научили! Думаешь ты вверх ногами!
А л е к с е й. Ну зачем так?..
В и т а л и й. Хорошо. Оставим. Надо решать день и час. Больше я здесь не могу! Когда я вижу и слышу этих твоих…
Оба обернулись на шум. В барак возвращаются А н а т о л и й и Г р и ш а.
А н а т о л и й. А для вас что — особое приглашение требуется? Брезгуете со всеми питание получать?
Алексей и Виталий молча направляются к выходу.
(Кричит.) Стой!
Они обернулись.
(С хохотом валится на нары.) Ой, не могу, все поверили! Чесанули очередь занимать! (Вскочил, напруженный злобой.) Да американцы уж задали лататы со своим провиантом! Посуду и ту увезли! Подыхай, русская матросня, рваная кронштадтская вольница! На кой мы теперь господам буржуям, когда Кронштадт в очко проиграли! (Вплотную приблизясь к Алексею и Виталию.) Может, и мы — соберем манатки и ходу?
А л е к с е й (переглянувшись с Виталием). Куда? Ты о чем?
А н а т о л и й. Туда. О том самом. Гришка, подтверди. Сядем, господа дипломаты? (Сел.)
Виталий и Алексей неохотно садятся напротив.
Г р и ш а (пунктуально, как всегда). Мы знаем, что вы собираетесь на родину. Мы тоже решили вернуться. Мы знаем, что у вас разные взгляды, разные причины для возвращения… (Помедлив.) У нас тоже.
