Идзуцу отвернул голову. На светофоре горел красный свет, и Тодороки нажал на тормоз.
– Как полицейская она незрелая, – продолжая смотреть наружу, неохотно ответил Идзуцу.
Да, незрелая, глупая. Тодороки разделял эту оценку. Он уже собирался кивнуть в знак согласия, но сидевший рядом Идзуцу продолжил:
– Я ни с Кодой, ни с Ябуки особенно знаком не был. Лица и фамилии их хорошо помню, но не более того. Хотя нет никаких сомнений, что они друзья. Вот это совершенно точно.
Тодороки понял, что хотел сказать Идзуцу: пострадал друг Коды, и ее желание отомстить было вполне естественно. Желание не полицейской, а человека.
Тодороки молча нажал на газ. «С этим я тоже согласен». И в то же время в сознании возник мучительный и мутный вопрос: «Хорошо, а чем это отличается от позиции Судзуки?»
Эта позиция – «если человек не относится к числу своих, его можно убить» – переплелась в мыслях Тодороки с другой позицией: «Это месть за своего. Ничего не поделаешь, ради такого приходится убивать». Это переплетение не давало ему покоя. Густая смесь красок превратилась в гротескную абстрактную картину, бессвязность которой в то же время формировала определенную гармонию. Тодороки казалось, что он зажат в узких просветах между двумя красками этой картины. От этого ощущения у него сперло дыхание. Краска беспорядочных убийств отличалась от краски возмездия. С точки зрения закона и то и другое – противоправные деяния, но они определенно отличаются друг от друга. Интуитивно разница между ними кажется очевидной. И все же: если внимательно присмотреться к краскам, вплоть до мельчайших их частиц, становится ясно, что различий между частицами почти нет.
«Неужели наступил момент, когда я стал сбиваться с пути истинного?» Тодороки охватил холодный озноб. Почва стала уходить из-под ног. Но как только Тодороки принял это чувство и заключил его в себе, оно исчезло и осталась тишина, казавшаяся Тодороки доброй и мягкой.
Скорбь по жертвам преступлений, преследование преступника и самоутешение на месте преступления – в Хасэбэ все эти устремления сосуществовали вместе. Тот стыдился этого, скрывал это, старался преодолеть. «В конце концов он сдался. Сдался, после чего пришла тишина. Не в этом ли состоял ответ, который я видел на экране в шерхаусе? Ответ Хасэбэ, опустившего голову и продолжавшего молчать?»
Сам Тодороки тоже стал свидетелем сексуальных наклонностей Хасэбэ. Произошло это четыре года назад, примерно за полгода до журнальной публикации. В начале февраля, в леденяще-морозную погоду, в одном из домов на подведомственной отделению Ногата территории произошло убийство. Тодороки под руководством сыщика из Главного полицейского управления должен был выяснить, в каких отношениях жертва преступления состояла с другими людьми. В конце пятого дня следствия он увидел в доме жертвы одну фотографию. Эта фотография его зацепила, и некоторое время спустя Тодороки решил, что ему надо еще раз прийти в это место. Была глубокая ночь, и дом должен был быть пуст. Тем не менее, как только Тодороки прошел входную дверь, он почувствовал, что внутри кто-то есть. Крадучись, проследовал по коридору и наткнулся на Хасэбэ. Тот находился в гостиной, как раз в том месте, где жертве нанесли несколько десятков ударов по голове. Хасэбэ двигал рукой у нижней половины своего тела. Заметив Тодороки, он мгновенно остановился. Его глаза были широко раскрыты, будто вот-вот выскочат наружу, губы на бледном лице подрагивали. Наверное, сам Тодороки выглядел примерно так же. Увиденное не укладывалось у него в голове. Если б жертвой была молодая женщина, какую-то логику для объяснения этой картины возможно было придумать. Но здесь был убит служащий компании, человек одного поколения с Хасэбэ. Это был мужчина средних лет; его жена умерла, дети, обзаведясь семьями, ушли из дома, и мужчина жил в нем один.
Хасэбэ не стал оправдываться. Он с трудом поднял брюки и предложил: «Пойдем выпьем». Тодороки согласился. Когда они вышли на улицу, их обдало холодным до боли ветром.
В пивной они оказались в отдельной кабинке и сели друг против друга. Хасэбэ одну за другой выпил две кружки пива и перешел на сётю [67]. Тодороки составил ему компанию. Оставаться трезвым он не мог.
«Я и не рассчитываю, что ты меня поймешь… – наливая четвертую рюмку сётю, Хасэбэ наконец открыл рот. – Я и сам этого… – Тут он оборвал себя. Пристально глядя на поверхность сётю, сжал ладонью свой нос, после чего выкрутил его рукой – с такой силой, будто пытался раздавить. – Я и сам этого не понимаю».
После этого Хасэбэ, обрывисто произнося слова, признался, что раз за разом повторяет эту дурную наклонность. Повторяет каждый раз, когда оказывается в тех местах, где люди умирали, где их убивали, где с ними происходили ужасные вещи. Хасэбэ сказал, что ему все равно, кто жертва; неважно, мужчина это или женщина, молодой человек или старый. Сказал, что ему просто хочется стоять там, где произошло это событие. Что там ему хочется делать это. И что он не может остановиться.
