– А не было ли такого, что вам кто-то звонил и потом было молчание в трубке? И не возникало ли ощущения, что кто-то идет за вами по пятам или выслеживает вас?
– Такого вообще не было, – Асука коротко покачала головой.
– Подозрительные предметы поискали?
– Да, и внутри квартиры, и в общей части дома, и вокруг него. Бегло, правда, но поискала.
Чувствовалось, что эта женщина была многолетней спутницей стража порядка отделения Ногата. Она сильно устала и запуталась в жизни, но ответы ее заслуживали доверия.
– Если хотите, чтобы другие люди, живущие здесь, тоже произвели поиски, пожалуйста, обращайтесь к ним напрямую. Надеюсь, про нас вы им ничего рассказывать не будете.
– На этот счет, пожалуйста, не беспокойтесь. О подозрительных предметах я спросил просто на всякий случай.
– Еще какие-нибудь вопросы есть?
Тодороки затруднился с ответом. Он и сам не был уверен, что в этом визите есть какой-то смысл. «В отсутствии бомб мы удостоверились, значит, причин засиживаться нет».
– Я, пожалуй, все-таки заварю чай.
Тодороки не успел остановить Асуку: она уже направилась на кухню. Сейчас уходить будет слишком нетактично. Глядя на спину начавшей кипятить воду женщины, Тодороки услышал недовольное щелкание языком над своей головой. Его взгляд встретился со взглядом Идзуцу. Что он хочет сказать? «Давайте, заканчивайте быстрее»? От упрека в этом взгляде Тодороки почувствовал усталость.
«Конечно, у нас нет времени распивать чаи. Если мы закончили, надо уходить, и неважно, тактично это выглядит или нет. Сыщик должен заниматься делом в любом случае, даже если в него бросают камни. Тут и обсуждать нечего».
Но для этого нужна сила. Нужна энергия, чтобы совладать с собственной бесчувственностью…
– Я действительно чувствую себя очень виноватой, – ни с того ни с сего произнесла Асука. Глядя на чайник, она по-прежнему стояла спиной к полицейским. – После того как это произошло с Хасэбэ… после того как вскрылось то, что он долгое время занимался такими вещами, я все время чувствую себя виноватой. И перед полицейскими из отделения Ногата, и перед всеми, кто связан с полицией.
Поднимался пар. Асука взяла банку с чаем и принялась открывать крышку.
– Мне действительно тяжело на душе от того, какие мы вам доставили неудобства.
– От чая я, пожалуй, воздержусь, – бесцеремонно произнес Идзуцу. – Не стоит переводить его на нас. Ведь и одна чашка тоже стоит каких-то денег.
– Но…
– Жизнь-то у вас, наверное, тяжелая?
Не успел Тодороки бросить взгляд на Идзуцу, как последовал ответ:
– Само собой разумеется! А что, не очевидно? – Повернувшаяся в сторону полицейских Асука продолжила с разгневанным видом: – Вы и представить не можете, как мне было трудно. Сразу после смерти Хасэбэ со мной связалась железнодорожная компания. Сказали, что предъявляют иск о возмещении ущерба. Сумма была такой, что у меня перед глазами потемнело. Такой, что я никак не могла ее выплатить. В конце концов я отказалась от всего имущества, включая наследство Хасэбэ. И от дома, и от сбережений, и от пенсии – вообще от всего.
Сжатые кулаки Асуки тряслись.
– Статья в еженедельнике меня поразила, по-настоящему поразила. От Хасэбэ почти не было объяснений. «Я виноват», – вот и все, что он сказал. Не советуясь со мной, решил, что лучше будет расстаться, и подал документы. Я вообще не понимала, что происходит… Думала, что это, должно быть, какая-то ошибка. Что есть какое-то объяснение, которое меня убедит. И поэтому я терпела. Были издевательские телефонные звонки, за мной по пятам ходили какие-то люди. Журналисты устраивали на меня засады. И дочь в университете, и сын на работе все время чувствовали себя виноватыми. Несмотря на это, я верила. Даже после того, как Хасэбэ уволился из полиции, я верила, что это какая-то ошибка и что семья может жить вместе. Верила, что Хасэбэ придет в себя и расскажет, что было на самом деле. Но у меня не было ни одного союзника. Я решила еще раз спросить его, в последний раз: «Это ведь неправда – то, что написано в еженедельнике? Это ведь недоразумение? Были, наверное, какие-то обстоятельства?» На что он ответил: «Я всегда был извращенцем. Мне стыдно, что я такой человек». – Асука ударила себя кулаком по лбу. – Тогда я сдалась. Поняла, что ничего не выйдет. От шока я слегла, а через несколько дней Хасэбэ бросился под поезд… – Асука крепко стиснула зубы. – Это ж надо – выбрать такой способ смерти! Такой идиотизм – броситься под поезд… Лучше б молча и без всего этого шума повесился!
– Хватит уже! – донесся из спальни злой женский голос.
– Извини, Миу, – ответила Асука.
В этом обмене репликами Тодороки и Идзуцу были лишними. Им нечего было сказать.
Асука, пошатываясь, вернулась на свое место.
– Все решили каких-то несколько дней. Ох, если б только я не колебалась с подачей заявления на развод! Если б я прошла все формальности и мы поделили имущество, то по крайней мере я не осталась бы без гроша.
Густой пар продолжал подниматься. Вентилятор неприятно гудел.
– У вас ведь есть и сын? – спросил Тодороки.
