Кругом постамента, скрывающего суть Книги, у темных стен и в мрачных углах каменного мешка бесшумно крутились полупрозрачные тени. Их становилось все больше, но ни Элисса, ни Светлана их не боялись. Страх остался за порогом прошлых поколений, в темных временах слепой церковной веры. Так их учили в Центрах детской подготовки, так им говорили с экранов Хромотрона. Благодаря близости к Гиллу Элисса помнила слова, которые выражали суть существа, сотворившего мир. Незримость, вездесущность, всемогущество. Если так, бессмертия надо просить у него. Да логика человека третьего тысячелетия после Рождества, смысл коего давно позабыт, протестовала против такого внелогического объяснения сути мироздания. И отвергала его в пользу ощущаемых физико-химических реалий. Да и Гилл не воспринимал иррациональную гипотезу как нечто бесспорное, а вспоминал ее из уважения к памяти матери.
Книга в день заключения Великого Договора открылась легко и показывала любую избранную страницу. Но если бы знать, какую открыть в первую очередь, а какую когда-нибудь. Пока выбор шел вслепую. Книга говорила молча, а в ушах звенел далеким металлом чуждый голос:
- Я Виракоча, и меня зовут Кон... Слушай меня, и получишь все, о чем мечтала и о чем пожелаешь, - все исполнится...
Кон в переводе с кечуа, - "я для вас". Так те, кто жил на Земле до принца Юпанки и короля Вайна-Капака, звали того, кто пришел на их горы и поля в начале человеческих времен. Кон был сыном Солнца. Дикий человек считал, что именно Кон создал первопредков вместе с растительным и животным миром. Через годы Кон прогневался на людей и лишил их изобилия, заставив потом и страданиями добывать свой хлеб. Но явился Пача-Камак, изгнал с земли Кона и создал новое человечество... Путаный и ничего не объясняющий миф. Зачем Виракоче ссылаться на него? Если он так силен, то к чему уговаривать людей, предлагать что-то взамен? Что-то тут не так, и Гилл, скорее всего, прав. За Договором стоит какой-то подвох.
Настроение, - нипочему, - вдруг стало совсем никуда. Элисса увлеклась игрой теней, не замечая, как по щекам текут слезы и капают на сухой холодный камень. Светлана, отвлекшись от всего иного, разглядывает свою любимую картинку. Нужную страничку она умеет находить моментально. Над планетой Земля плывет невероятно красивое и безмерно доброе живое строение. Если б Светлану спросили, она бы ответила:
- Эту красавицу сделал в очень далекие времена мой папа Гилл...
Мать и дочь смотрели на мир по-разному. И каждая видела своё.
Центурион Эномай предложил оставить, - на несколько часов, - последний канал связи с Хромотроном. До тех пор, пока его люди не вернутся от Серкола, обещавшего предоставить в распоряжение группы Гилла мобильные космические средства связи.
- Важно для нас, - не дать Хромотрону проникнуть в тайну Грота в саду Дома Инки. Поэтому я протянул резервную линию к алтарю Храма Солнца, - докладывал Эномай, возбужденный и веселый, - Хочу предупредить: будем смотреть и слушать. Только смотреть и только слушать! Чтобы не проболтаться о том, чего ни Виракоче, ни Сиаму знать не положено. Обсудим всё после.
Веселья, кроме Центуриона, не испытывал никто. Одинокий экран посреди громадного зала храма внушал грустные мысли о предстоящих долгих днях опалы и, может быть, подполья, как выразился Фрикс. А вся оставшаяся за золоточеканными стенами вселенная бурлила. Всюду шли возбужденные дискуссии о Великом Договоре. Впрочем, дискуссии сводились к одному: когда же наступит обещанный рай и люди забудут наконец о проклятом Барьере-100? Обильно звучали славословия Сиаму, который, несмотря на противодействие гражданина-отщепенца Гилла и его оппортунистической группы, добился соглашения с Виракочей. Картины торжеств, охвативших всю планету, перемежались репортажами с заседаний специальной комиссии Консулата, которая занялась определением общих с Виракочей понятий, созданием приемлемой для обеих сторон картины мира и логики понимания нового бытия. Крепко сбитые рамки человеческого смысла трещали легко и задорно.
- О, Великий Геракл! - не выдержал Фрикс, - Они дошли до того, что путают физику с социоведением! До какого же маразма надо дойти, чтобы утверждать, будто невидимая, но загадочная малость может быть объективно больше и влиятельней, нежели целое сообщество?
