ладони лежал светящийся ключ, брелком к которому служил земной шарик. Сиам переполнен стремлением, движение так и рвется из каждой его клеточки.
Другой
, напротив, тоже узнаваем, но с меньшим трепетом и не с такой легкостью. Лицо его прикрыто завесой, подобной вуали Фрэзи, в протянутой руке сияет желтая Луна, теплая и многообещающая. Вместо кирпичной стены за спиной владельца Луны чернеет сгусток тьмы. Фигура не страдает динамичностью; просто тьма отступила, чтобы после акции нахлынуть вновь.
Над обоими навис звездный купол. Млечный Путь навесили так, что ядро Галактики скрылось где-то под ногами статуй.
- Они не смогли создать свое... Марэ, восток...
- Ты о чем, папа? - спросила Светлана.
- Луна - восточный символ рая. А идею скульптуры позаимствовали у француза Жана Марэ. Его творение стоит в центре старого Парижа. С двадцатого века... Знаете, в детстве я хотел взять именем жизни его имя. После того, как посмотрел его роли и ознакомился с жизнью и творчеством Жана. Но наставник переубедил. К лучшему ли, не знаю...
- Землю на Луну? Обмен? Или продажа?
Кто мог ответить на вопрос принца Юпанки? Ведь скульптура еще не заняла постоянного места. А пока так, - сделка впереди. Король Вайна-Капак подвел под обзором туманную черту:
- Они избрали не разрешенный путь.
А Гилл вспомнил окончание последнего разговора с Гарвеем.
"Виракоча могуч. Я Гарвей не в меньшей степени, чем тот, о ком ты думаешь". Фраза не менее туманная, чем последняя королевская.
- Имя жизни... За ним стоит еще одно, начальное. Никто из живущих не забыл его. Не забывают до самого барьера. Когда-то, имея еще то, начальное имя, о котором я тоже помню и думаю, ты очаровался фантазией Грина. Жизнь спрятала очарование в дальних тайниках памяти. Но Виракоча вскрыл их. И предположил, - не без резона, - что ты желал иметь именно это имя жизни. Так ты стал Гарвеем, смотрителем маяка. А твоей сегодняшней Фрэзи без разницы, какое имя носить. Оно для нее как кличка. Должна же она откликаться на какой-то звук?
Гарвей выслушал, пожал ему руку, и сказал, прощаясь:
- Я по-свойски, цитатой. Фрэнсис Бэкон сказал: "хромой, идущий по дороге, опережает того, кто бежит без дороги".
Экран погас. Слишком резко, слишком моментально. И загорелся другой, в ином месте.
Эномай растерялся, схватился за браслет, что-то прохрипел. Вся его система защиты-обороны, контроля-слежения обратилась в набор амулетов. Но мало того...
Экран явил лицо Фрэзи. А может, и не Фрэзи, что можно увидеть через черную вуаль? Да и голос не женский. Голос совсем не подлежал опознанию, не вызывал никаких аналогий-ассоциаций.
- Я - Виракоча. Я могу многое. Я способен добиться цели, которую начал воплощать. В этом воплощении смысл моего бытия. Люди считают, я всесилен. Нет. Вы из тех редких, кто это знает. Помогите мне. Я помогу вам.
Король Вайна-Капак. Принц Юпанки. Светлана. И, - Гилл! От них зависит успех моего бытия, и само бытие. От их мыслей, от их действий. Не от силы, а от того, чего я в них не понимаю. И от того, чего открыть не могу.
Твой
запрет, Гилл, тяготит меня.
Люди ненадежны. Люди вашего мира. У них нет внутри твердого стержня. Их время колеблется вместе с ними. Их шаткий мир рушится. Их неразумный гнев падает на вас.
Я старался и стараюсь оберечь вас. Раньше и сейчас. Берегитесь, и уцелеете. Эномай, где ты? В твоем владении менее часа. Окружи заботой Храм Солнца...
Пропущенный контролем Эномая канал связи отключился. Центурион стоял, скованный открытием напрасности своего труда.
- Очнись, центурион! - громко призвал Гилл, - Разве не ты столько лет тайно хранил Консулат? Неужели ничему не научился?
- Научился!? - очнулся Эномай, - Вы меня за генералиссимуса принимаете? Да мне бы хоть одного сержанта от инфантерии из двадцатого века! Воевать с людьми, - это не Консулат за нос водить! От кого его было охранять, сами подумайте? Кадм! Отойдем.
