Голографический экран рубки расширился, точка обзора поднялась над водой. Где-то слева внизу попутным курсом шел пассажирский лайнер, сверкая множеством огней. Справа-вверху, уходя за угол экрана, разворачивал подводные вихри мощный водоворот, видимый на сотни метров в глубину. Он-то и творил сейчас бурю на поверхности, обращая кинетическую энергию воды в атмосферный ураган. Полоса кругом водоворота сияла штилем. Сверху хорошо просматривалась спиральная воронка, обращенная вниз. Да, пожалуй, встряска им будет обеспечена, уяснил Гилл. Но "Аретуза" не деревянный или железный корабль, она легко выдержит любые баллы, закрыв пассажиров в непроницаемой для воды рубке. Яхта шла на юго-запад, оставляя справа Курильскую гряду. "Аретуза" подчинилась желанию Элиссы, и уходит мористее. Если б не этот дикий островок, они направились бы к Симуширу, к людям. Ураган предвидится серьезный... Но люди Элиссе не нужны... Зачем она вышла из рубки?
Элисса не хотела покидать палубу, пришлось увести ее чуть не силой. Пространство рубки затворилось, лишив их полноты восприятия. Тело яхты качало в растущих волнах, но шум моря почти не достигал их. Воздух снаружи проходил свободно, очищенный от излишней влаги. Обоняние фиксировало изменения в атмосфере: прибавилось йодисто-горького, терпкого. Молекулы озона пощипывали кончик языка. Гилл усмехнулся: утерянная морская традиция требовала в подобных условиях пару солидных глотков подогретого рома. Неплохо бы, но в их всеобщей, почти повальной трезвости, ром такой же раритет, как шпага на поясе.
Гилл улыбнулся самому себе.
"Аретузу" тряхнуло так, что мысли о пользе алкоголизма выскочили из головы как пробка из бутылки шампанского. Гилл едва успел удержать Элиссу от падения. На минуту прижал ее к себе и поразился: вместо упругого тонуса дряблость, груди как у дряхлой старушонки...
Смотровые стекла заливало водой и пеной, яхта то проваливалась на дно океана, то взлетала к небу. Усилием воли он подавил приступ тошноты. Желавшая бури Элисса совсем обессилела и забыла о борьбе. Он устроил ее в уголке, она сжалась в комочек и закрыла глаза. Сломалось что-то внутри... Вот она, привычка постоянно меняться и все менять, в том числе привычки!
Сквозь водонепроницаемую защиту рубки проникали свист и вой ветра, грохот взбешенного океана: все это почти сливалось в единый гул, раскалывающий монолит личности на независимые кусочки. Но без ранее прозмеившихся трещин такое разве возможно? Когда он приступил к саморазрушению собственного единства? Гилл собрал остатки воли и отвлекся от внутреннего допроса.
Впереди, совсем близко, небо разветвило перевернутое дерево молнии. Гилл заметил прямо по курсу яхты тот самый неизвестный остров и прикипел к нему взглядом. Там - надежда на передышку и запоздавший на много сроков разговор по душам. Если получится. По душам... Очень непривычно звучит. Как бы не ко времени и не к месту жизни. Но почему "как бы"?
Небо над островом просветлело, и он стал виден яснее. Коралло-рифовых образований здесь быть не могло, но как похоже: темно-зеленое полукольцо с тихой бухточкой внутри, небольшой беленький домик на возвышенности. Прямо оазис в океане!
Гилл присмотрелся и удивился. И поразился тому, что не потерял способность удивляться. Было чему: с неуловимой периодичностью остров преображался. Примерно так делают некоторые постановщики голографических зрелищ, заставляя отдельные элементы проходящей сцены менять свето-цветовую насыщенность от нуля до максимума. Тут нуля-исчезновения не было, но некий минимум присутствовал: полупрозрачность, лишающая островной пейзаж цвета и четкости контура. То вот он, - есть; то его почти нет...
Домыслить он не успел: между приблизившимся островом и "Аретузой" поднялся вал любимого отцом Айвазовского, и яхта поменяла местами небо и землю.
Супердельфин мог уйти в глубину, но не рискнул жизнью людей.
