Гилл очнулся и вспомнил, что приходит в сознание второй раз. Его зрение и ассоциативная память знали эту комнату: на полу шкуры медведей, трескучий камин во всю стену, в свете свечей-бра кирпичная кладка справа и слева. Его положили ногами к огню, и фасадной стены с дверью не видно. За красным кирпичом древней кладки царит тишина. Шторм видимо, затих, или же никакие звуки сюда не доходят. Швы, серым каркасом соединившие красные прямоугольники кирпичей, выглядят сетью, сплетенной пауком. Большим пауком. Где сам-то прячется?
В каминной трубе гудит ветер, пламя пляшет над полусгоревшими, ало-багровыми поленьями, легкие розовые искры роями стремятся к свободе и солнцу. Где-то слева угадывается замерший в режиме ожидания небольшой экран Хромотрона. Редкая привилегия, - односторонняя связь. Можно и вовсе отключить.
Гилл вздохнул - и сюда, в дикий угол, проник навязчивый сервис объединенного мира. Земля очеловечена до предела. Или сверх предела? Он попробовал покрутить головой, - получилось. Рядом, завернутая в медвежьи шкуры, спит Элисса, прикрыв мертвую голову зверя золотыми локонами. Дыхание ровное и спокойное, - она добилась того, чего хотела, шторм вернул ей психофизическое равновесие. Пусть пока только во сне - этого уже немало. В кресле, выступающем из полутьмы угла, дремал похожий на паука, - нет, на медведя, - человек. Одетый в теплую куртку и кожаные меховые штаны, в вязаных носках, с ниспадающей на грудь роскошной бородой, он выглядел дико и архаично.
, - вспомнил Гилл, -
Мысли ворочались неуклюже, будто тоже одичали, как медведеобразный смотритель. Когда он в последний раз видел открытый огонь? И не вспомнить... Ах, да, в Тигрином урочище! А еще говорят, - утверждают! - что современная цивилизация гарантирует каждому ее гражданину полную безопасность! Здоровье, сила и красота обеспечены каждому уже по праву рождения! Хочешь бери, хочешь - нет. Но попробуй откажись!
Камень, дерево, огонь... Когда вот так кругом - время замедляет скорость своего течения. А если огня рядом нет - время убыстряет свой ход? И столетний юбилей приходит через мгновение после первого дня рождения? Кто-нибудь задумывался над этим? Геракл сгорел в огне, едва перешагнув через пятидесятилетие; но он прожил жизнь, в которую уместится не одна сотня судеб современников Гилла. А какова наполненность бытия принца Юпанки, вытащенного в чужой мир волей не знающего пределов дозволенного реконструктора Гилла? У того тоже, видимо, секунда считается за десяток наших... Решетка камина, сплетенная из толстых чугунных прутьев, демонстрирует изящный женский силуэт. Где-то наверху порыв ветра рванул за собой поток из каминной трубы. Раскрасневшиеся поленья шевельнулись, языки пламени слились в один пылающий сгусток. Комната осветилась, и Гилл заметил слева полуоткрытую дверь в соседнее слабо освещенное помещение. В глубине комнаты различились укрепленные на стене книжные полки. Тенью мелькнула неясная женская фигурка.
Каков смотритель-то! Книги, открытый огонь в камине. И женщина, - как она тут, среди пустынных берегов? Элисса не продержалась бы и дня. Все тут не так, как у людей. Видимо, и любовь архаичного толка. Встречаются еще такие немодные образчики. Сам Гилл не видел, но слышал. И тайно завидовал. Как завидовал и сейчас, ничего в точности не зная, представляя в уме эпизоды из совместной судьбы кряжистого смотрителя и его изящной, почти невесомой подруги. От лицезрения чужой тайны оторвало движение рядом. Он медленно повернулся. Медведя с бородой в кресле не было. Но в полуметре от Гилла вырос столик, а на нем замерли в ожидании глиняная бутыль и три стакана толстенного оранжевого стекла. Смотрелось очень уютно и привлекательно. Отшельники умеют жить! Может, только они и умеют?
Считается, что люди современного века не знают лжи. А вот их предки не дружили с любовью к истине. Или к правде? Бородатый хозяин маяка выглядит так, как смотрелся бы человек из двухсотлетней давности. Следовательно, ему нельзя верить? А Элиссе верить можно? А самому себе? Еще месяц назад он бы на последний вопрос ответил утвердительно. Теперь - едва ли.
- спросил он себя. И обернулся на голос.
Хозяин маяка полулежал у столика в позе римского сенатора.
- Пусть женщина поспит, сон ей полезен, - он сделал приглашающий жест рукой, - А мы посидим и откроем то, что надлежит открыть...
- Откроем, - с готовностью согласился Гилл, и перебазировался, точнее, - перевалился, - к месту "открывания".
Они сделали по глотку, и Гилл невольно оглянулся на дверь в библиотеку, как он окрестил соседнюю комнату по аналогии с комнатой в собственном доме. Жидкость в стакане сластила.
