"Что ж, все так просто! - Инки хорошо знали "Разрешенный путь" и пользовались им. Но еще раньше на звездной дороге хозяйничал сам Геракл. А он, сын Гилла, то есть Стефана, взявшего именем жизни имя друга Геракла, носит в себе, как и его отец, само собой, гены Алкида. А кентавр их, эти гены, учуял и, вспомнив крутой характер греческого героя, преломил перед ним колени. Надо быть точным, - передние колени!"
Далее все пошло, как положено в таких случаях. Он взобрался на спину конечеловека, и тот помчал его со скоростью среднего ветра
Той самой скоростью, которая заставляет охватить единым взглядом все доступное лицезрению пространство, и позволяет из всего многообразия мира выделить лишь общие моменты. Детали, захватывающие восприятие при неподвижном созерцании, делаются несущественными, а потому и невидимыми. Движение стремится охватить горизонт, покой делает центром бытия малый сектор, тяготеющий к точке. Наблюдать точку было не самое время, но хотелось не распылять внимание на весь горизонт, а на чем-то сконцентрироваться. А как управлять кентавром, чтобы снизить скорость, он не знал.
Небо над головой сияло глубокой зеленью. Одно, - Майя, - крупное солнышко, несколько светил поменьше: ночь под голубой сенью Плеяд светла как день? Трава под копытами отливала светлой синевой. Кругом, куда ни глянь, - холмистая равнина, укрытая низко стелющейся прозрачно-лазоревой дымкой. Приятное сочетание! Светику понравилось бы.
Копыта били почву мягко и любовно, ожидаемой тряски от скачки то ли аллюром, то ли рысью не было. Конечно же, кентавр знал, куда несет седока, - потому Илларион перестал крутить головой и обратил все внимание вперед, в направлении движения. Пролетел час или больше, наступили перемены.
Южный горизонт обрел четкую линейность, что означало, - впереди море. Запах воды, сопровождающий Иллариона с момента пробуждения, начал обретать йодистую соленость. Как и на Земле, тут на берегу гнили водоросли, выброшенные прибоем. Стало вдруг так хорошо, что на глаза слезы навернулись. И кентавр засмеялся радостно, оглушающе. Но до нормального ржания этому звуку было ох как далеко. Илларион решил, что подобное слияние двух естеств скорее убавляет возможностей, чем прибавляет. А все эти, известные из рассказов друзей по Центру, легенды о невероятных сексуальных утехах и небывалой мощи оргазмах человекоконей и человеколошадей, - кто из изобретателей небылиц сам испытал прелести лошадиной страсти? По вполне надежным слухам, в Хромотроне существует трудно доступная программка, дающая возможность испытать прелести сближения многих видов живых организмов. На психическом уровне, разумеется. Но что будет потом, после ознакомления с нечеловеческим сексом, если понравится?
То ли аллюром, то ли рысью...
Копыта несли бесшумно, плотный голубой ковер гасил все звуки. Очарование езды верхом пьянило Иллариона: густой и легкий, свободный от ароматов тления цивилизации, морской воздух вливал в грудь неведомую прежде силу. Он держался руками за коричневый, обжигающе горячий, человеческий торс кентавра, руки которого в диком восторге тянулись к застывшему в зеленоватой выси оранжево-алому центральному светилу; кентавр что-то шептал, глотая кусками встречный ветер, но Илларион не разобрал ни слова. Он забыл обо всем: о потерянной родной планете, о невероятном путешествии среди звезд, о предназначении...
Близость большой воды принесла влажную прохладу, и вернула способность нормально видеть и соображать. Кентавр перемахнул очередной холм, и взору Иллариона открылась панорама приморья: дальнюю треть занимал изумрудный океан, первые две трети делила река, где-то справа вливающаяся в большую воду. Между рекой и морем высилась небольшая гора, напоминающая очертаниями сопку земного дальневосточья. Река оказалась глубокой, шириной до пятидесяти метров, но кентавр ринулся в нее грудью с ходу, и две волны двинули серебряную воду вправо и влево, обнажив тайну ее внутренней жизни. Илларион снова удивился, - и прежде всего тому, что еще способен что-то соображать, - увидев, как на гребне уходящей к морю волны поднялась женская фигурка с распущенными голубыми волосами. Руки ее простерлись к Иллариону, синенькие губки на серебристо-зеленом личике улыбнулись, показав перламутровые зубы. Он в растерянности не ответил на призыв, и жительница реки разочарованно ушла в глубину, взметнув на секунду хвост в золотистой чешуе.
"Ох, и планетка! Полу-люди, полу-животные... Неужели и на Земле когда-то такое бывало? Нет, нормальному императору тут делать нечего".
