С минуту он лежал в пахнущей коньячным перегаром и кондиционером для белья темноте, пока не стало трудно дышать из-за недостатка кислорода. Тогда он приподнял край одеяла, жадно втянул в себя свежий, прохладный воздух и приоткрыл один глаз. Он не сразу понял, где находится. В его съемной квартире не было узорчатой полистирольной плитки на потолке и обоев с парящими в облаках бело-желто-красно-голубыми домами. Немного погодя он вспомнил события вчерашнего вечера, рывком скинул с себя одеяло и свесил ноги с кровати.
В узкую щель приоткрытой двери тянуло вкусными запахами с кухни. Андрей шумно втянул воздух носом. Пахло кофе, ржаными гренками и жареными яйцами.
За дверью послышались осторожные шаги, потом раздался тихий стук, и в комнату просунулась голова Владимира Александровича.
– Проснулся? Вставай, умывайся и пойдем завтракать. Дел у нас сегодня невпроворот.
– Скоро буду, – пообещал Андрей и широко, с хрустом в челюстных суставах зевнул. Он подождал, когда отчим скроется за дверью, встал с кровати, сделал несколько физических упражнений и только после этого натянул на себя одежду.
Андрей появился на кухне с прилипшими ко лбу мокрыми волосами и сверкающими на висках капельками воды. Пока он удобно устраивался за столом, Владимир Александрович снял с плиты скворчащую маслом сковороду. Старательно скребя по ней металлической лопаткой, выложил на тарелку яичницу с кусочками поджаренной до аппетитной корочки колбасы. Достал из настенного шкафа кружку, до краев наполнил ее горячим кофе и поставил на стол перед Андреем.
– Приятного аппетита!
Неторопливо ковыряясь вилкой в тарелке, Андрей медленно поедал яичницу. Он явно чего-то ждал. Владимир Александрович понял, чего он ждет, и начал, а точнее, продолжил важный для обоих разговор:
– Вчера мы так и не договорили. Я готов рассказать правду, если ты действительно хочешь ее услышать.
Воронцов умолк, ожидая ответа, но Андрей хранил молчание и лишь слегка подался головой вперед. Владимир Александрович так и не понял, кивнул его приемный сын или чуть склонился над тарелкой, чтобы удобнее было завтракать.
– Это произошло десятого июня две тысячи шестого. На этот день твой отец назначил эксперимент, от которого зависело будущее его научной карьеры. Из-за ревности я потерял рассудок и был готов на что угодно, лишь бы навредить ему. Я тайком пробрался в его лабораторию и поменял настройки экспериментальной установки. Совсем чуть-чуть, самую малость, чтобы он ничего не заметил. По моим расчетам, даже столь незначительных изменений с лихвой хватило бы для искажения итоговых результатов. Этим экспериментом твой отец все поставил на кон. В случае провала его грозились перевести в один из заштатных институтов российской глубинки, чего я и добивался. Хотел устранить соперника, чтобы никто не мешал мне завоевать сердце твоей мамы.
Андрей по-прежнему молчал. Он перестал есть, сильно сжал вилку в кулаке и так крепко стиснул зубы, что на скулах под кожей проступили твердые, как камень, желваки.
Владимир Александрович не видел его реакции. Он смотрел в стол перед собой и, нервно тиская большой палец искусственной руки, продолжал изливать душу:
– Я покинул лабораторию и под выдуманным предлогом уехал в Киев. Хотел обеспечить себе алиби на случай служебных разбирательств. Поначалу все было нормально. Я радовался и злорадно потирал руки, но ближе к началу эксперимента меня начало лихорадить. Я стучал зубами, как от озноба, и чувствовал странную ломоту во всем теле. Наконец я понял: так мой организм реагирует на совершенную мною подлость, – и решил действовать. Вытащил из кармана телефон, нажал кнопку автонабора, но вместо характерного «Аллоу» твоего отца, услышал равнодушный голос автоинформатора. Только из вечернего выпуска новостей я узнал, что ровно в четырнадцать тридцать три по киевскому времени на ЧАЭС произошла вторая в истории станции ужасная катастрофа. И это случилось по моей вине…
В кухне наступила такая тишина, что было слышно, как у соседей сверху бежит из крана вода и кто-то громыхает в раковине посудой. Андрей разжал кулак (вилка звякнула о тарелку и упала на стол зубцами вверх), посмотрел на отчима. По морщинистому лицу Владимира Александровича катились слезы раскаяния. Он плакал беззвучно. В его усталых глазах было столько горя и страдания, что сердце Андрея сжалось.
Но не только раскаяние отчима повлияло на принятие Андреем судьбоносного решения. Его самолюбию льстил сам факт, что, изменив свое прошлое в лучшую сторону, он поменяет ход истории всего человечества. Благодаря ему на теле Земли не появится раковая опухоль Зоны. Возможно, человечеству и есть прок от ее существования, но все-таки плохого она несет больше, чем хорошего. Взять хотя бы артефакты. Список их жертв вряд ли ограничен одной его матерью. Наверняка из-за этих подарков Зоны на тот свет отправились сотни, если не тысячи людей. А сколько еще их умрет, если он останется в стороне?
– Так и быть, я снова отправлюсь в прошлое, – сказал Андрей хриплым голосом.
