Четвертый тоннель полностью

Я показал билет девушке-контролерше. Она указала на мое место, которое, по словам Кхам, самое лучшее. Оказывается, это место рядом с водителем, справа, у окна. Водитель двинул рычагом коробки передач, и автобус медленно поехал задним ходом, к выезду на трассу. Кхам стояла справа, напротив моего окна, на расстоянии двух метров. Провожала меня взглядом, ее лицо было слегка грустным, задумчивым. Она помахала ладошкой. Я ответил. В следующую секунду с ней произошла перемена: на лице появилась улыбка, а глаза одновременно с этим наполнились слезами. Она что-то сказала, я не расслышал, но по движению губ уловил, что это было «I love you».

— Ай лав ю, — ответил я шепотом, глядя на нее, и уперся лицом в стекло.

Мне передалось ее состояние, возникло чувство тонкого страдания, какое бывает за несколько мгновений до того, как эмоция высвобождается в плач. Но я не заплакал, только обострилось ощущение того, что происходит с ней. Она кивнула и сжала губы, как бы прикусив их изнутри, сразу и верхнюю, и нижнюю. Я успел увидеть, что по ее щекам быстро потекли слезы. Мои глаза тоже мгновенно стали влажными. Автобус был уже на расстоянии примерно пяти метров от нее, водитель начал разворачиваться, чтобы выехать на трассу, и через секунду она исчезла из вида.

Вот и все.

Я некоторое время думал о ней, меланхолично глядя на трещинку в лобовом стекле, иногда отвлекаясь на какие-то картины за окном. Сидел в маленьком автобусе, смотрел на окружающие шоссе горы, обросшие буйной зеленью, на смуглого улыбчивого водителя, и понимал, что все это — не более чем декорации моей жизни, происходящей в это мгновение. Все они образуют картинку, в центре которой сейчас — сильное эмоциональное послевкусие от нашей с Кхам истории, от недолгой прощальной сцены. Она уже далеко, а я все еще чувствую то, что было, когда мы были вместе, и это, кажется, и есть основное — вокруг чего построены декорации. Я подумал, что в этом шлейфе ощущений, кажется, есть что-то важное. Ради чего я и был с ней, а она со мной. Наверное, это лучшее, что сейчас мы могли получить вместе…

…Собаки в Лаосе имеют странное обыкновение лежать посреди трассы. При приближении машины они лениво встают, отходят в сторону — как правило, времени, которое дает им водитель, немного притормаживая, хватает, — а потом возвращаются на прежнее место. Несколько раз мы притормаживали перед толпой собак, кучковавшихся посреди очередной придорожной деревни, прямо на разделительной полосе. Собаки разбегались, кричали «гав-гав!» вслед автобусу, а мы набирали скорость до встречи со следующей стайкой.

Один раз собаки разбегались как-то особенно неохотно. Увидев, что собачья толпа не успевает освободить дорогу, водитель нажал на тормоз до упора. Краем зрения я увидел, как напряглось лицо водителя — ситуация обострилась. В то время как большинство собак, осознав перспективу ближайших двух секунд, истерично залаяло и стало разбегаться, одна замерла и только испуганно смотрела своими, как мне показалось, очень глупыми глазами на наш бампер, до него оставалось метра полтора, и уже не могла дернуться вправо или влево. Еще не было поздно, но она была парализована страхом, и только наблюдала своими умоляющими глазами за приближающимся бампером. Еще секунда и наш автобус слегка подпрыгнул, как будто на крупной кочке. По салону разнесся общий вздох с нотками крика. Водитель отпустил педаль тормоза — уже не было смысла тормозить, с его лица исчезло напряжение, уступив место философской полуулыбке. Я оглянулся в салон. Лица всех пассажиров-европейцев были искажены ужасом. Один только лаосец-водитель и молодая женщина, сидящая между ним и мной, тоже лаоска, снисходительно улыбались.

— Там была собака, — сказал я водителю, и тут же подумал, что этот комментарий излишен, потому что водитель знал об этом лучше, чем кто-либо другой.

— Что поделаешь, — ответил он на ломаном английском, с извиняющейся улыбкой, и развел руками, — она не успела.