Понятно, что до дома добрался я ночью. Уроки никакие не сделал. А Елизавета меня вызвала. Я честно сказал, что у меня были дела, я после уроков пересдам. А она улыбается и не верит.
— У тебя, Руслан, никаких дел, кроме учёбы, быть не должно! — заявила она перед всем классом. — Вот вырастешь, тогда и дела появятся…
Потом поставила двойку в журнал и сказала, что исправить её можно после уроков. Я всё выучил, а она заболела. И я остался при своих. Елизавета часто бюллетенила. Похудела сильно — все заметили. Когда пришла к нам преподавать, очень толстая была. А потом у неё даже кожа складками обвисла.
— Серый, ты говори нормально!
Я, конечно, на мёртвых насмотрелся. Но историчку в таком виде представить не мог.
— Она журнал на стол бросила, голову назад закинула. А я вижу, что глаза у неё закатились! — рассказывал Серый. — И вдруг она как грохнется на пол! Даже портреты на стенках закачались. А перед этим вдруг запела: «Ах, как кружится голова, как голова кружИтся!» Мы все бросились к ней. Ника Марущенко в медкабинет побежала. А Елизавета щекой подёргала немного, и затихла.
— И что дальше? — Я даже про «пару» забыл. Простил ей всё. Надо же, ведь и не старая ещё была! Пятьдесят лет всего.
— Мы и не поняли сразу… думали, что обморок. Ермолаева схватила с подоконника лейку, на Елизавету вылила. Потом медичка прибежала, прямо в пальто. Она и до кабинета дойти не успела — из коридора позвали. Когда «скорая» приехала, нас всех выгнали в коридор. Завуч с директором примчались! Потом Алла Семёновна к нам вышла и сказала, что Елизавета Андреевна скончалась. Она сердечница была. А позавчера племянницу у неё убили…
— Блин горелый! — У меня над бровью так лоб заболел, что искры из глаз посыпались. — А что с племянницей было? Её вправду убили?
— Не знаю. Так учителя говорили. Они же всего никогда не расскажут. Алла Семёновна пока будет у нас историю вести. Сегодня, в натуре, никакого урока не было. Вся школа на ушах стояла. Я видел, как Лизавету несли на носилках. Она была завёрнута в чёрную плёнку. Девчонки в туалет удрали, а мы смотрели. И в окно видели, как «скорая» со двора уезжала…
На кухне засвистел чайник. Я побежал его выключать. Налил кипятку в кружку, подошёл к телефону. Очень хотел пить, и горло болело.
— Ты сам-то скоро поправишься? — спросил Нилов, когда я опять взял трубку. — Мы пораньше с русского ушли. Нас отпустили, вот я и звоню. Второй раз уже, потому что тебя не было. Ты спал, да?
— Спал! У врача был. Не знаю, когда выпишут. У меня всё ещё температура, и горло всё красное. Слышишь, какой голос хриплый?
Я осип до неприличия, а ведь ещё в госпиталь ехать. Собака скулит у дверей, её выгулять надо. А я из-за Лизаветы сижу, как треснутый.
— Понятно. Уроки сказать тебе?
Пока записывал задания, думал про Лизавету. Переживала из-за племянницы так сильно, что сердце не выдержало. Мы знаем, что жила она с мужем и старенькой мамой. Детей у неё не было. Зато обожала племянницу Тамарочку. Один раз я дежурным был, класс подметал. Тамарочка к Лизавете заходила.
Я запомнил, что — брюнетка, с красивыми карими глазами. Прямо восточная газель! Вся в кожаном «прикиде», на шпильках. Макияж днём был вечерний. Знал бы, что погибнет, получше рассмотрел бы. А так неприлично стоять и пялиться на девушку. Говорили они про мошенников, в том числе и про АО «МММ». Я так понял, что у Лизаветы там деньги пропали, и у Тамарочки — тоже.
— Тебе лечиться сейчас надо? — спросил Нилов, когда я записал уроки.
— Ага. В постель гонят.
Никто меня никуда не гнал. Но я хотел, чтобы Серый от меня отстал.
— Спасибо за уроки. Лизавету жалко…
— Жалко, — согласился Серый. — Матери у неё восемьдесят лет. Племянница и ей внучкой была. Ладно, Руслан, выздоравливай. Привет передай родителям.
Это его мама научила. Моя-то мать умиляется от Серёжкиных приветов, а Олегу они до фонаря. Но я не возражаю — пусть посылает. Другие-то предки Нилова за это просто обожают.
— Ладно, передам. Всё, пока! Микстуру надо пить.
Я положил трубку и поморщился. У меня действительно всё заболело. Кроме головы, ещё руки и ноги. Вилька бегал около меня с поводком, поэтому пришлось пристегнуть. На улице весна. Солнце уже ушло из нашей квартиры, и сейчас стоит над крышей дома. Небо голубое, снег почти весь растаял, превратился в грязь. Я потрогал лоб — мокрый. Значит, температура упала.
Записку писать не нужно. Я позвонил матери на работу и сказал, что поеду к Андрею. С Вилькой погуляю, попугая накормлю. Эх, жаль, что не лечь в постель — как хочется! А нельзя. Ведь детей убили. Вот, и племянницу Лизаветы — тоже. У кого бы спросить, за что её? А вдруг тоже маньяк?
Пошёл, и без соплей, Божок! Тебя люди ждут. Я надеваю куртку с капюшоном, открываю дверь. Радостный Вилька несётся за мной. У нас на всю прогулку — пятнадцать минут. Только бы знакомые собачники не пристали!
