— Русик, у тебя жар, — тихо сказала мать. — Ложись в постель. Андрей и так придёт. Липочка, да что же случилось? Помню, как впервые увидела — ещё с длинной косой. Синеглазка, красавица… Ведь вся семья выбита, почти вся! Только Оксана с дочкой остались, не сглазить бы! Жаль, что старшая сестрёнка задержалась немного с приездом. Она бы не допустила! Как Андрей ей всё это скажет?
Мать давилась слезами. И я вдруг понял, что по-настоящему реву. Такого не было с раннего детства.
— Русик, мне страшно подумать, что с Оксаной будет. Она почти всё в жизни потеряла. Одно хорошо — удачно вышла замуж. Но и это её положение мне кажется хлипким, несерьёзным каким-то. Четвёртая жена — разве так можно?
— В Турции можно. — Я вытер лицо рукавом. — Мам, чего плакать-то теперь? Мне уже давно казалось, что Липка плохо кончит. Я ей даже говорил… Она с ними спала, со всеми. И с Миколой, и Лёшкой. И с Андреем, конечно. Даже соседи знали, что у неё три сожителя. Ей очень нравилось, когда ревнуют…
— Не надо так о ней, Русик, — просила мать. — Не надо. Теперь уже ничем не поможешь, и упрёками — тоже.
У матери свалился с головы тюрбан. Волосы она действительно покрасила, и даже неплохо получилось. Но всё-таки лучше ей быть блондинкой.
— Самое главное, что ребёнок пропал, сын Андрея! Вдруг самое страшное уже случилось?
Мать грызла кулак, а я кусал губы.
— А. может, нет? Хотел бы — убил в квартире.
Надо самому успокоиться, и мать успокоить. Она не сможет всё подробно рассказать Андрею. Придётся мне…
— Шеф придумает, что делать. Не таких находил. У него крутые случаи были в жизни!
— Знаю, — кивнула мать. — Но уже боюсь верить в хорошее.
Она держалась за сердце. Губы сделались цвета сливы. Я понял, что надо вызывать «неотложку». Это ещё с Ленинградки повелось. Но меня колотил озноб. Палец не попадал на кнопки телефона. Мать, схватившись за косяки, качалась в дверном проёме.
— Я так боюсь, что Андрей сломается именно сейчас! Какой кошмар — потерял жену, а потом подругу… Тех детей отобрали, этого сыночка похитили. Русик, помнишь. Андрей говорил, что его женщины все плохо кончают?…
Я подошёл к матери, взял её за руку. Она опять зарыдала.
— Ведь это всё — правда! Ты видишь? Ещё одна жертва какого-то неведомого проклятия! А Андрей ещё не знает! И сынулька пропал — куклёныш, грудничок… Где он, что с ним?…
Я вспомнил, как Липку показывали пор телевизору — в нескольких проекциях. Почему-то особенно обратил внимание на задранный, окровавленный халат. Даже трусы были видны. Руки со сведёнными пальцами — так бывает при последней судороге. Глаза не синие, а белые. Мутные, с расширенными зрачками. Они давно высохли, подёрнулись плёнкой.
Когда знал человека живым, трудно представить, что его нет. И не будет никогда. Всё такое знакомое. Например, густые волосы на плитках кухонного пола. Резные двери в комнатах — их делал ещё Липкин отец. Не умер бы он от сердца, наверное, все дети жили…
Но куда же маленький Андрейка делся, интересно? Он такой пупсик! Синеглазый, на Липку похож. Но и от Андрея много что есть. Особенно кожа — нежная, шелковистая. Липка уверяла, что сынок её напоминает пирожное «Рафаэлла» — из кокосовых хлопьев с миндалём.
Октябрина-то Оксанкина чёрная, как я. А Андрейка — совсем другой. Улыбчивый, не плаксивый. Знал меня хорошо, шёл на руки, давал свои игрушки. А теперь осталась от него пустая кроватка, и больше ничего. Я вспомнил, что особенного беспорядка в квартире не было. Только валялась на кухне перевёрнутая табуретка. Наверное, Липку убили там, а в коридор уволокли потом…
— Мам, ну не плачь, — попросил я. а сам всхлипнул. — Чего теперь?
— Как же не плакать-то, Русик? Мальчик без мамы остался, даже если живой. Андрей — единственный родной человек у него…
— А Оксана с Откой? — удивился я. — Это же тётя и двоюродная сестра. Они парня не бросят. Раз его тело не нашли, может всё обойдётся. Я Миколу знаю, он не сумасшедший, Так, ненадолго мог отключиться. Никогда не мочил, точно. Это первый раз — из ревности. А Андрейка тут причём? Схватил просто, побежал… Отловят, наверное, по-быстрому. Или сам бросит где-нибудь, на вокзале. Шеф поиск быстро организует.
— Ой, Русенька! — Мать ревела в голос. — Что же это делается-то? Людей убивают, как мух, из-за всякой ерунды! Подумаешь — приревновал! Так и Олег мог меня зарезать, когда ты родился. Но тогда это никому и в голову не приходило. Полнейшая деградация. Озверение… Погибла страна. И мы все погибли! Я только за тебя боюсь… — Мать обняла меня, прижала к себе. — Как детей рожать? Как растить? А люди терпят, прощают. И, кажется, будут безмолвствовать бесконечно. Просто ждать лучших времён…
Мать гладила меня по голове, целовала в лоб. Я не сопротивлялся — пусть хоть так успокоится.
— Войну, говорят, пережили, и здесь выдюжим. И молчат, молчат… А кругом убивают! Ой, сыночек…
— Дураки они! — Я гладил волосы матери. Они были рыжие, мягкие от кондиционера. — Не пережили войну, а немцев победили. Если бы терпели, а не воевали, так и сидели бы тут они хозяевами, правда? Надо же бороться!
