Кроме того, Октябрина приравнена в правах к детям Падчаха. Он заявил об этом при разводе. Но так будет лишь при том условии, что я исчезну навсегда. Ота и сын Падчаха Алхаст будут считаться близнецами, детьми его старшей жены Альбики. Ведь между ними разница всего три дня. И матерью моя доченька будет называть эту важную, фанатичную даму.
Ради счастья Отоньки я согласилась на это кошмарное, издевательское предложение. Подписала бумаги на турецком языке, даже не попросив их перевести на русский. Но и в том случае я всё равно не смогла бы их прочесть. Слёзы лились из глаз, сознание меркло. И чем тут поможешь. Чем?…
Ребёнка всё равно не отдадут, раз Падчах так решил. Но могут поместить к бедным родственникам, а то и к прислуге. И жить моя доченька станет соответственно. А я никак не могу этого допустить. Обыкновенная «наташа»*, проститутка, каких в Стамбуле навалом, москвичка украинского происхождения, принятая из жалости в дом, никакой радости девочке не доставит. Наоборот, Ота станет стыдиться, переживать. А потом придёт страх, что об её тайне узнает любимый человек.
А так она будет считаться законной дочерью Падчаха от второй жены. И брат Алхаст впоследствии будет о ней заботиться, как о родной сестре. Да, она действительно сестра Алхасту, только троюродная, да ещё внебрачная. Кроме того, нечистой крови…
Я буду рыдать в ночи, стонать, как вот сейчас. Если станет совсем невмоготу, напьюсь. Кольнусь даже — наркоты в Москве много. А потом умру, и меня отвезут на Николо-Архангельское кладбище, где теперь покоится вся моя семья. Я сегодня видела фотографии среди цветов и венков. Но перед тем как уйти из этой жизни, я должна обеспечить богатую, спокойную жизнь моему ребёнку.
Я не могу больше ни в чём себя упрекнуть. Больше жизни любя Октябрину, я понимаю, что в Турции ей будет гораздо лучше. Я согласна ради этого расстаться с ребёнком навсегда. Так было уже, когда я «погружалась» в банду, оставив дома четырёхмесячную дочь. Иначе задание было не выполнить, и бандитов не взять.
Теперь же мне будет гораздо легче справиться со своими чувствами. Ведь не каким-то посторонним людям я оказываю услугу, а самому родному, бесценному существу. Дочка ни в коем случае не должна отвечать за мои грехи, страдать вместе со мной…
— Слышь, «солома»* не нужна? — шёпотом спросил у меня парень в грязной джинсовой куртке. — Товар кончается, дёшево отдам…
Патлы у него сальные, глаза безумные, изо рта воняет. В таком виде непозволительно торговать даже наркотиками. Я отрицательно помотала головой, отвернулась и еле сдержала рвоту.
— Тогда эфедрин могу устроить. — Парень решил, что «солому» не употребляю, и предложил более благородный вариант. — А метадон? Слушай, у меня триметил-фентанил есть…
Парень навалился на меня, пытаясь толкнуть за ларёк.
Но я нагнулась, нырнула ему под руку и прошипела:
— Ничего не надо, сваливай! Ошибочка вышла…
— Надо тебе, надо! — гаденько улыбнулся сбытчик, жирно сплюнул на асфальт и затерялся в толпе.
А я проглотила слёзы и подумала, что кокаин сейчас не помешал бы. Но нельзя поддаваться минутной слабости, особенно находясь при исполнении. Ведь так оно и есть — не сейчас нужно ехать на улицу имени 800-летия Москвы. Там живёт бабушка Наталии Логиневской, которую сразу после Нового года нашли убитой в Измайловском парке.
По делу маньяков я работаю с сегодняшнего дня. Первая неделя после приезда у меня была занята уже привычными скорбными хлопотами. Тупо глядя на «форд» «скорой помощи», приехавший со стороны Рязанского проспекта, я вспоминала свежую Липкину могилу. На ней, в лентах и бутонах роз, стоял большой цветной портрет. Под ним — дощечка с датами жизни. Потом её заменит красивая каменная плита.
Теперь мне всё равно, маньяков ловить или ещё кого. Дальше кладбища не попаду. Андрей — молодец, понимает моё состояние. Он сразу объяснил суть дела, которым сейчас занимается. И предложил присоединиться к группе агентства, работающей по маньякам. Сказал, что их, предположительно, двое. Может быть, и больше. По крайней мере, уж точно не один.
Я никогда не согласилась бы на такое, останься Ота со мной. Но, раз теперь за дочку отвечает Падчах, я буду работать на агентство Озирского, как делала это раньше. Больше-то мне всё равно заняться нечем. На Звенигородке, в жуткой пустой квартире, меня никто не ждёт. И поэтому я согласна ночевать хоть на чердаке, хоть в подвале. Лишь бы не видеть тот дом, где ещё три года назад жила шумная дружная семья, хоть и потерявшая кормильца…
Когда нам было тяжело, не хватало денег, опускались руки, мама всегда говорила: «Семейное счастье даром не даётся. Но, раз детишек много, ты никогда одна не останешься. Всегда будет, кому помочь. Вырастут Липка с хлопцами, у всех будут семьи, дети. Сколько родных людей! Будете собираться за столом по праздникам. Да и в беде не так тяжело покажется…»
