– Ну и что бы сказал сейчас наш Сталин? – спросил Светозар Иванчевич, не суженый супруг госпожи Кисы, записной шахматный противник Сталина.
Оба смолчали.
Малый Ферика принес еще литр и сифон.
– Выпей с нами шприцера, Фери, – предложил учитель.
– Простите, профессор, но я никогда не пью с клиентами.
– Да какие же мы тебе сегодня клиенты?
– Самые важные, – сказал Ферика, но, глянув на господина Иванчевича, добавил: – Для меня знаете ли, каждый клиент самый важный.
Иван поднял стакан.
«Замерев на краю земли, в шаге от бушующего моря, недвижно покоится таверна «Альмайер», окутанная ночным мраком, словно портрет – залог любви – в непроглядных недрах ящика.
Давно отужинав, все почему-то оставались в большой каминной зале.
Мятущееся море тревожило души, будоражило мысли»[18].
– Ваше здоровье, учитель, – произнес Иван.
– Твое здоровье, приятель.
«Элизевин слышала далекий отзвук своего имени, перемешанного с завыванием ветра и рокотом моря».
– Которая из них двоих Элизавин? – подумал Иван. – Ирина, недвусмысленный след, верное направление, четкий почерк, точно сформулированная мысль, эмоции под контролем – «погоди, мне сначала надо в ванную» – или Невена, иррациональный мир, полный страсти, груда произнесенных слов, глупостей, в которых недостает самого главного слова – любовь? Тут нет места «люблю тебя больше всех в мире», все прихоть и неудержимая похоть, «соседи меня не колышут, как будто они не трахаются», иногда так подчеркнуто некрасиво, жестоко, грязно, но за всем этим гранит неуверенности…
Которая из них?
А кто он? Адамс, которого когда-то звали Томас. Как много таких, которые некогда были одними, а стали…
Остров.
«На Суматре, у северного побережья Пангеев, каждые семьдесят шесть дней всплывал остров в форме креста, покрытый густой растительностью и, судя по всему, необитаемый. За ним можно было наблюдать несколько часов, после чего он снова погружался в море».
Господин Иванчевич все еще стоял рядом с ними.
Он говорил, и Ивану казалось, что он, как тот перламутровый остров из морской синевы, выныривает из мыслей в действительность. Господин Иванчевич говорил о Сталине, о том, который умер в трактире за столом, исполненный надежды, как настоящий революционер, о том своем приятеле, третьем в забивании козла, который в то время, как те, на Голом острове, мочились кровью и выхаркивали зубы, говорил о Иосифе Виссарионовиче, о товарище Кобе, о человеке, который «всего себя отдал борьбе за счастливое будущее человечества».
– Ваше здоровье, профессор, – произнес Иван.
– Твое здоровье, сынок.
– Я сказал Сталину, что Джугашвили умер, – сказал Иванчевич, – а он посмотрел на меня своими зелеными глазами, смерил взглядом, глотнул винца и сказал: «Товарищ Сталин знает, Иванчевич, что делает…»
Страх и зло.
– Зло – единственная задача, которую следует разрешить, – сказал Хамваш, подсаживаясь к ним. – Корень всякой дури – любовь. Вино – жидкая любовь, – сказал он и налил себе стакан белого. – Драгоценный камень – кристалл любви, женщина – живое любовное существо. Если я еще добавлю цветов и музыки, тогда любовь начинает сверкать красками и петь, и благоухать, и жить, и я могу ее есть, и я могу ее пить.
Еще литр и сифон.
В ночи, горячей, густой, безветренной, бездыханной, лицо господина Иванчевича начало таять. Меняться и исчезать, как пластилин в огне. И прочие. И Тута, и рыбаки, торговцы, Малый Ферика, Бела Хамваш, и учитель… Все…
Он слышал только шум моря.
Океана. И моря.
– Следующий, с кем я пересплю, станет моим мужем, – сказала Невена женщине в зеркале.
Трусики она надевала лежа, изогнувшись как дельфин, ловко, словно впрыгивая в них, убегая от наготы, которую обжигал его взгляд. Поднялась с кровати. Натянула желтую мужскую майку без рукавов. Тонкая ткань не могла скрыть соски – черные, твердые ягоды, съежившиеся от возбуждения, тихой музыки похоти – они все еще желали прикосновения его губ.
– Я больше не могу, Иван, – сказала она. – Иван, я… Хочется просыпаться по утрам рядом с человеком, который принадлежит только тебе…
Они занималось любовью, казалось ему, часами напролет. Когда его член терял мощь, они переходили к ласкам, бесконечным нежным касаниям пальцами, губами, твердыми набухшими сосками, ресницами, кожей, вплоть до нового воскресения, до нового огня, до нового безумия и дикой пляски, еще более долгой, чем предыдущая, более бурной и прекрасной, потому что завершалась она неудержимым оргазмом…
– Ты никогда не станешь моим…
Из каждого живого существа прямо в небо исходит светлый луч. И когда встречаются две души, которым суждено быть вместе, их лучи сливаются, и тогда только один столб света вырывается из их соединенных тел.
Это притча. Собственно, начало мистерии двух потерявшихся душ, как ее записал Меир Левин.
Просто притча. Поучает, просвещает, советует, но…
– Ты никогда не станешь моим, – сказала Невена.
Солнце умирало, застряв в щелях жалюзи. Издыхало на реке, сгорало в кронах деревьев. День угасал.
