– Играть царя – редкое удовольствие для актера, а играть его перед самим царем – такое не забывается. Знаешь, дорогая, мой отец уважал русского царя Александра и много рассказывал мне о нем. Он, как каждый серб, всегда уважал династию русских царей, и меня научил этому. Выходя на сцену перед ним и его сыном, великим князем Владимиром, я волновался так, будто это был мой первый спектакль… – рассказывал Йоца Савич своей супруге Луизе о событиях вчерашнего вечера.
Аромат ромашкового чая, смешанный с запахом теплого печенья и варенья из лепестков роз, парил над ними. Они сидели в саду. Было утро. Светлое и прозрачное, какое бывает только в весеннем Веймаре.
– Значит, вы урожденный серб? – спросил его тем утром 1898 года царь Александр[17] в холле дворца веймарского герцога. – Вы православный?
– Так точно.
– Где же вы так хорошо выучили немецкий?
– В Вене, ваше величество. Мой отец серб, и я тоже родился в Сербии, во владениях Австрии, в Воеводине, но мать моя была немкой. Из Вены. Мне было десять лет, когда мы оттуда уехали…
– Я замерзла… – сказала Луиза.
Савич взял теплый шотландский плед и укрыл ее до самого подбородка. Луиза откинулась на спинку плетеного садового кресла.
– Невероятный опыт. Наверное, Луиза, большее вдохновение я испытал бы, если бы мне довелось играть перед Людвигом II Баварским, этим коронованным эстетом. Он строил сказочные замки и восхищался Вагнером. Король Людвиг, последний рыцарь, который обществу остроконечного шлема Бисмарка противопоставил культурное общество немецкого народа, вдохновил бы меня, но…
Ветер пронесся над кронами. Дикий и далекий, он принес весть о предстоящих дождях.
– Счастье играть перед царем. Смотреть ему в глаза и быть при этом им самим… – сказал он и глянул на Луизу.
Она спала…
За столом, который Малый Ферика вынес только для них двоих и установил его на мостике перед трактиром «Два рыбака», сидели учитель и Иван. Два стакана, литр белого и сифон с газировкой. Ночь была теплая. Последняя в трактире «Два рыбака». Завтра его закроют. На рассвете придут рабочие в сопровождении бульдозера и грузовика. Они снесут трактир и еще пять-шесть окрестных домов. На их территории из глубин земли вырастет здание в пять этажей с двумя десятками комфортабельных квартир.
– На первом этаже будет несколько заведений, – сказал Иван.
– Но никто из них туда не придет, – отозвался учитель и указал подбородком на группу людей: на Туту, господина Иванчевича, нескольких рыбаков и торговцев, рассевшихся в мелком, заросшем травой овражке у трактира. – И Ферика Малый работает сегодня последний день.
– Уезжает?
– В Венгрию. В какое-то село под Кечкеметом.
Тута сидел на пивном кеге. Он стоял на тротуаре, так что прохожим приходилось обходить его стороной, топча мягкую землю, или даже переходить на другую сторону улицы. Какие-то пацаны перепрыгнули через него. С разбега. Как перепрыгивают через костры в Лазареву субботу.
– Так навсегда и останешься низкорослым, – предупредил его официант Ферика.
– Ну и пусть, – ответил Тута.
Его настоящее имя было Леонард Якоб Базиковский. Так было записано в удостоверении личности. Никто в этом городе, где все было известно в мельчайших подробностях о рискованных любовных авантюрах и болезнях, рыночной дороговизне, нарядном и экстравагантном украшении стен в домах и салонах, о торжественных (по какому случаю и почем?) обедах, никто ничего не знал о Базиковском. Откуда он явился, кто и что представляют собой его родители, похоже, и для него было непроницаемой тайной. Сам он говорил, что родился в семнадцатом, никого и ничего до первой выпитой кружки пива не помнит. По этой причине у него никогда не было никаких проблем, потому что добродушный мир провинции не вычесывает своих авантюристов, как пес надоедливых блох, напротив, он их холит и лелеет.
Тута был убогим, которого все уважали.
Каждые пять минут его рука ловко соскальзывала в междуножье и извлекала оттуда, на глазах у людей и под ясным взором месяца, новую бутылку пива. Он срывал зубами металлическую пробку, после чего единым духом, не отрывая горлышка от губ, опустошал ее и спокойно опускал тару в тишину пластиковой сумки.
– Восток, запад, север, юг, – бормотал Тута, не слезая с красного кега, а только меняя положение тела. – Я пью за весь мир. За белых, желтых, черных… И за моего товарища Сталина, который смотрит на нас с далекой звезды…
Господин Иванчевич, страстный доминошник и заядлый шахматист, подошел к ним с печальной улыбкой человека, который проиграл все. Госпожа Кичв как-то рассказала Ивану о нем, констатировав, что падение уважаемого юриста началось в тот момент, когда в городе появился инженер Цветкович, ее будущий муж.
– Но ведь выбирает не ум, а сердце, – вздыхала госпожа Киса каждый раз, завершая свой рассказ, который она повторяла, ничуть не нарушая порядок слов, фраз и картин.
Дни одиночества в зрелом возрасте иной раз гнетут душу человека сильнее, чем в пубертатный период.
