на палубе, высаживались у прибрежных сторожек, домов и имений. Поначалу, отойдя на несколько километров от Сенты, они высаживались на берег, чтобы навестить поляка, как они называли учителя и писателя Павла Чеслара, живущего в Сент Миклоше на Тисе, а потом веселой процессией, карнавальной вереницей двигались далее по реке, до Ады, Мола, Колебова имения в Керектове в долине села Карлова, и Беодры…
Победителя этого необыкновенного и, как всем известно, безумного соревнования, никто и никогда не называл, потому что путники, отправившиеся в поход, в конце блужданий по хозяйским замкам и корчмам конокрадов забывали о том, ради чего они отправились в путь.
– Жизнь идет, – тихо произнес Иван. – Рыцарь продолжает жить только в книге, рассказывающей о его приключениях.
Учитель стоял в дверях. В руках он держал бутылку вина.
– Не хватает тебе родных мест? – спросил Иван.
– Правда, я в этом не уверен. Живу, как видишь, так, как собирался жить после ухода на пенсию, как, собственно, и жил во время летних каникул. Да только, парень, Тиса – не Дунай, город не Вуковар, дом не мой и…
– Париж не помешал Шагалу продолжить полеты в своем небе над Витебском.
– А написал бы Джойс «Улисса» в печальном и окруженном водой Дублине? А что смог бы написать Црнянский, если бы не служил клерком в Лондоне?
«Гомер сказал, что род человеческий кажется ему опавшими осенними листьями, которые разносит ветер».
– Во времена Данте число людей, покидавших родные села и города, было незначительным. Сегодня же сотни тысяч, миллионы людей мигрируют, уезжают, бегут, войны изгоняют их из домов и своих стран, гонит экономическая нестабильность, политические преследования и репрессии.
– Я хочу уехать отсюда, – сказала однажды давно Ирина, когда на телевизионном экране погасла заставка новостей.
Срджан не сказал ничего. После репетиции они выпили пива. По маленькой бутылочке, холодного. На следующий день он с семьей был уже в Будапеште, а днем позже – в Ванкувере. Спаса постоянно говорил об отъезде. Несколько раз он пытался уехать. Возвращался, чтобы, наконец, осесть в Канаде. Йованка выбрала Лондон. Мак, Драгана, Майя, Влада серые осенние дни проводили под солнцем Канарских островов. Елена отважилась на Грецию…
За границей у него было больше знакомых, чем на своей улице, в Сеняке.
– Отличная рыба.
– Еще вина?
– Спасибо.
Неожиданный порыв теплого ветра всколыхнул воду.
– Будет дождь, – сказал учитель, глядя в небо, далеко, за кроны ветвистых тополей, за реку. Небо было синим, безоблачным, но в воздухе, в недрах ветра, ощущался запах дождя. Быстрого, теплого ливня. Ночного скитальца.
– Так что, Иван, ни война, ни отставание в экономике, нищета или политический террор вовсе не особенности двадцатого века, а просто последствия исхода людей от очагов, из своих стран. Вот здесь, в Паннонии, люди жили припеваючи. Хлеб был и «брот», и «кеньер». А потом началась война. Немцы изгнали своих вчерашних соседей – евреев, а потом почти все немцы, восприняв кару за коллективную вину, побежали от Красной армии. Сегодня отсюда уезжают венгры и даже сербы. Неизвестность, беспокойство, беда, наконец, когда замкнется круг разрушения, здесь не останется никого. Пустые дома, болото, ветер.
– Когда уедешь из страны, не оглядывайся, Эринии у тебя за спиной.
– Пифагорейское начало.
Звук автомобильного мотора прервал дискуссию.
Учитель встал и посмотрел на бетонную набережную. На ней остановился черный лимузин.
– Господин председатель общины с супругой.
Полный господин и стройная госпожа, грациозность которой не скрывало летнее платье сизо-голубиного цвета.
– Мария.
– Иван.
– Светозар…
Учитель принес еще два прибора, стаканы для вина. Разговор продолжился, правда в ином направлении. Безысходный лабиринт политики, непролазные партийные заросли, атмосфера всеобщего нормального, обычного – только не здесь – столкновения власти и оппозиции. Потом привычно перешли к фантастической теме всеобщего заговора, терроризма, тайных организаций.
Иван постепенно выключался из разговора и все глубже, гонимый звериным воздействием алкоголя, утопал в синих глазах жены председателя…
– Шалфей, который еще называют сальвией, или белым калопером, древние греки употребляли в медицинских целях из-за его лекарственных свойств. Чаще всего против змеиных укусов, но и для поддержания душевной свежести и как тоник, – говорила госпожа Мария, внося в хижину два пластиковых мешка с белыми, розовыми и темно-фиолетовыми цветами, частично прикрытыми продолговатыми листьями. – Римляне называли его Herba sacra – святая трава, а в средние века его употребляли для лечения холеры и эпилепсии.
Темная гибкая тень ловко двигалась в голубоватой полутьме. Иван лежал на жесткой кровати, в деревянной коробке с набитыми сухими кукурузными листьями полотняными мешками. Не шевелясь, разглядывал высокую элегантную женщину.
Снаружи была ночь.
