Но Маргарита со своим острым умом занимает место ближе всех к центру Элеонориного сердца. Ее то и дело звучащий смех навевает ощущение спокойной силы, каждой частицей она напоминает свою тезку – королеву Франции. Да, прошли годы с тех пор, как смех Маргариты-старшей умолк. «Гарпия Бланка Кастильская своей железной рукой задушила в нашей Марго веселье», – сказала как-то их мать, но Элеонора никогда в это не верила. Она знала, что сестру не усмиришь надолго, и оказалась права: вернувшись из Утремера, когда Бланка упокоилась в могиле, а Людовик еще больше помрачился умом, Маргарита правит Францией и смеется громче прежнего, не думая о том, что такое поведение не пристало женщине. Какой веселой и уверенной она была, когда все собрались на Рождество в прошлом году! И все-таки, кажется, она впитала и кое-какие не самые приятные черты Белой Королевы.
Потрясение и обида на лице Беатрисы во время Рождественского праздника, когда Маргарита отказалась посадить ее за королевский стол, до сих пор преследуют Элеонору. Не следовало ли ей тогда вмешаться более решительно? Она попыталась:
– Беатриса – наша сестра, Марго. Семья прежде всего, помнишь? Семья превыше всего, важнее земель и замков, важнее гордости.
– Тебе она, может быть, сестра, а мне – больше нет, – последовал ответ Маргариты.
Элеонора была так потрясена, что замешкалась с ответом. А ничего не возразив – не предала ли она Беатрису? Не стоило ли, как Санча, сесть за стол с Беатрисой? Но, конечно, она не могла этого сделать: ведь они с Марго только что начали хлопоты для заключения мира между их странами впервые за почти двести лет.
У обеих свои причины хотеть мира. Маргарита боится, что Генрих снова попытается отобрать земли, потерянные его отцом, а Франции теперь будет тяжело вести войну: поход в Утремер отнял у королевства все средства, и более того – подорвал престиж короля Людовика в мире. Элеоноре же нужна помощь Франции в противодействии грядущей смуте.
У Симона иссякло терпение, он готовит мятеж, и Элеонора не может его в этом упрекнуть. Генрих отказался платить деньги, которые по справедливости полагались Симону и его жене Элеаноре. Но можно ли критиковать Генриха за упрямство? Симон своим язвительным языком сам настроил его против себя. Когда Элеонора отказалась продолжать споры с королем по поводу него, он обратил свой сарказм и против нее. Теперь Монфор злопыхает, называет «иностранкой», что смешно, учитывая его французские связи, и обвиняет ее в своем фиаско в Гаскони. Она, мол, поддержала предводителя мятежников, своего гасконского кузена. А она сделает все для продвижения интересов своей семьи, даже в ущерб Англии. Но, конечно, не может спорить с Генрихом, как и не в силах помочь Симону. Генрих любит ее, но его гордость не уступает в силе его любви. Он настаивает на верности. «Если хочешь быть моей королевой, то должна работать со мной, а не против меня». Ей пришлось сказать «да», иначе он бы навсегда удалил ее от своего двора. Теперь при несогласии с ним она не высказывает свои возражения публично и старается скрывать неудовольствие, когда он игнорирует ее советы – что случается редко.
Симон виновен в том же самом преступлении, в котором упрекает ее, – в эгоизме. Отозванный из Гаскони, затем посланный туда вновь, чтобы спасти герцогство от мятежников, Симон петухом распускает хвост перед советом баронов, хвастаясь своими заслугами перед королевством и злословя на короля. Он обвиняет Генриха в растрате Элеанориного приданого, хотя обещанные ей земли и деньги разделили между собой родственники Уильяма Маршала. Требует, чтобы Генрих вернул ему Пембрук, хотя законные права на замок имеет Уильям де Валенс. Требует, чтобы Генрих тратил на его расходы в Гаскони больше, чем решил суд.
Элеонору все сильнее беспокоит, что бароны один за другим переходят на сторону Симона. Он говорит им то, что они хотят услышать: будто «иностранцы» захватили богатства, которые должны принадлежать им, что «иностранная» королева и «чужаки» – братья короля обогащают своих родственников за счет англичан. И главное – он возглавляет сопротивление каждому новому налогу, который Генрих пытается ввести; говорит, что Англия должна запасать деньги для Англии, а не тратить на «иностранные» земли, такие как Гасконь и Сицилия.
