– Горди продул, старина Горди продул и вылетел, – загудел Тедди Дюшамп, а потом выдал свой фирменный смешок: – И-и-и! И-и-и! – словно ржавым гвоздем по железке.
Тедди, конечно, был со странностями. Ему, как и всем нам, шел тринадцатый; в очках с толстыми стеклами и слуховом аппарате он походил на старичка. Незнакомые ребята на улице то и дело просили у Тедди прикурить, а у него вовсе не папиросы были в нагрудном кармане, а батарейка от аппарата.
Но даже в очках и с аппаратом розового цвета за ухом Тедди и видел плохо, и часто не понимал собеседника. В бейсболе его всегда ставили центральным во внешнем поле (а Криса и Билли Грира – в левом и правом). Просто надеялись, что туда никто не добьет. Тедди вечно так клянчил, чтобы его взяли… И всякий раз его выбивали, а однажды он вообще сам себя вырубил – влетел с размаху в забор недалеко от нашего домика. Лежит такой на спине, глаза закатились – и так минут пять, я уже испугался. Потом встал – из носу кровища, на лбу здоровенная сиреневая шишка – и пошел доказывать, что мяч был вне игры.
Видел он плохо от рождения, а вот со слухом дело обстояло иначе. В те времена, когда считалось круто стричься так, чтобы только уши торчали, Тедди первый в Касл-Роке обзавелся битловской прической – хотя о «Битлах» у нас еще и знать не знали. Наш друг прятал уши, потому что они напоминали бесформенные восковые лепешки.
Однажды, когда Тедди было восемь, его отец обозлился на него за разбитую тарелку. Мать ушла на работу – она трудилась на обувной фабрике в городке Париже. И обо всем узнала уже после.
Папаша подволок Тедди к дровяной плите, прижал головой к горелке и подержал секунд десять. Затем поднял за волосы и прижал другой стороной. Потом позвонил в больницу штата и вызвал сыну «скорую». Положил трубку, достал из чулана мелкокалиберку и сел смотреть телевизор, держа ее на коленях. Соседка, миссис Берроуз, слышала крики Тедди и зашла узнать, не случилось ли чего, а папаша нацелил на нее оружие. Миссис Берроуз вылетела из дома со скоростью, чуть превышающей скорость света, заперлась у себя и вызвала полицию. Когда приехала «скорая», мистер Дюшамп впустил санитаров, и, пока они грузили Тедди в дряхлый «бьюик», нес караул на заднем крыльце. Санитарам он объяснил: хотя засранцы-штабные и объявили, что дорога чистая, кругом полно вражеских снайперов. Один санитар спросил, сможет ли мистер Дюшамп продержаться до прибытия помощи, а тот в ответ заговорщицки улыбнулся, и они друг другу отсалютовали. «Скорая» уехала, а через несколько минут явилась полиция и освободила Нормана Дюшампа от несения караула.
Странности за ним водились уже больше года – он стрелял по кошкам, поджигал почтовые ящики, а когда так по-зверски обошелся с собственным сыном, его наконец обследовали и отправили в больницу в Тогусе – там содержат уволенных из армии по профнепригодности. Тедди любил напоминать, что его отец воевал в Нормандии. Своим стариком он гордился – несмотря на то что тот с ним сотворил – и каждую неделю вместе с матерью его навещал.
Тедди у нас был самый тупой, и, наверное, чокнутый. Откалывал сумасшедшие номера, и ему сходило с рук. Больше всего любил фокус, который называл «Увернись от грузовика». Тедди выскакивал перед ним на дорогу, и часто от смерти его отделяли считаные дюймы. Неизвестно, сколько на его совести сердечных приступов, а он смеялся, когда ветер от пронесшейся машины трепал его одежду. Мы за него боялись, потому что видел он паршиво, даром что стекла в очках были толстенные. Все понимали: рано или поздно Тедди ошибется. С ним и разговаривать-то следовало осторожно, на «слабо» он сделал бы что угодно.
– Горди вылетел, и-и-и!
– Заткнись, – бросил я и взялся за журнал – почитать детектив о студентке, насмерть затоптанной в лифте.
Тедди взглянул на свои карты и заявил:
– Раскрываюсь.
– Ах ты, дерьмо четырехглазое! – воскликнул Крис.
– У дерьма – тысяча глаз, – сказал Тедди так серьезно, что мы с Крисом чуть не лопнули со смеху. Тедди хмурился, словно не понимал, чего это мы веселимся, – еще одно его качество: выдаст какую-нибудь чушь вроде «У дерьма – тысяча глаз», и не поймешь, то ли он сострил, то ли просто так ляпнул. А сам смотрит, как люди смеются, хмурится, и на физиономии написано: «Ну чего смешного?»
Тедди набрал три трефы – короля, даму и валета. У Криса было шестнадцать, и он не решился повышать ставку.
Тедди принялся неуклюже тасовать карты, а я уже добрался до самого крутого поворота в детективе – чокнутый моряк из Нового Орлеана начал исполнять на девушке-студентке чечетку, потому что не выносил замкнутого пространства. Тут лесенка под домиком заскрипела, и в люк стукнули кулаком.
– Кто идет? – вопросил Крис.
– Это я, Верн! – Он задыхался и явно был возбужден.
Я открыл задвижку. Дверца распахнулась, и к нам влез Верн Тессио, тоже из нашей компашки. Он страшно вспотел, и волосы, которые он обычно зачесывал в точности как его рок-кумир Бобби Райделл, теперь липли неровными прядями к круглой голове.
– Ух, ребята! – выдохнул он. – Чего я расскажу!
– Чего? – спросил я.
