Четыре сезона полностью

На этот раз я задумался чуть более серьезно – а потом вспомнил всех тех людей, которых действительно заклеймили как писателей ужасов – и которые за прошедшие годы доставили мне столько удовольствия: Лавкрафта, Кларка Эштона Смита, Фрэнка Белнапа Лонга, Фрица Лейбера, Роберта Блоха, Ричарда Матесона и Ширли Джексон (да, ее тоже считали автором ужастиков). И там, «У Джаспера», со спящим на музыкальном автомате котом и уронившим голову на руки редактором рядом со мной, я решил, что мог оказаться и не в столь приятной компании. Мог, например, стать «важным» писателем вроде Джозефа Хеллера и публиковать по роману раз в семь лет – или «блистательным» писателем вроде Джона Гарднера и писать непонятные книги для просвещенных академиков, которые питаются вегетарианской едой и водят старые «саабы» с выцветшими, но до сих пор читаемыми наклейками «ДЖИНА МАККАРТИ В ПРЕЗИДЕНТЫ» на задних бамперах.

– Ничего страшного, Билл, – сказал я. – Я буду писателем ужасов, если этого захотят люди. Это нормально.

Больше мы ни разу об этом не говорили. Билл по-прежнему редактирует, а я по-прежнему пишу ужасы, и никто из нас не занимается психоанализом. Это хорошая сделка.

Итак, меня заклеймили, и я не слишком возражаю – в конце концов, я верен своему клейму… по крайней мере, большую часть времени. Но пишу ли я только ужасы? Если вы прочли вышеизложенные истории, то знаете, что нет… однако элементы ужасов можно отыскать во всех этих рассказах, не только в «Методе дыхания»; например, омерзительный случай с пиявками в «Теле» или сны в «Способном ученике». Рано или поздно мой разум всегда возвращается к этому направлению, Бог знает почему.

Каждый из этих длинных рассказов был написан сразу после романа – словно под конец большой работы у меня в баке всегда остается достаточно топлива на одну приличную повесть. «Тело», самая старая история в этом сборнике, была написана после «Жребия Салема»; «Способный ученик» – за две недели после завершения «Сияния» (после «Способного ученика» я три месяца ничего не писал – выдохся); «Рита Хэйворт и побег из Шоушенка» – после «Мертвой зоны», а «Метод дыхания», самая свежая из историй, – сразу после «Воспламеняющей»[52].

Ни одна из них раньше не публиковалась – и даже не предлагалась к публикации. Почему? Потому что все они насчитывают от 25 000 до 35 000 слов – не точно, но около того. Должен вам сказать, что 25 000–35 000 слов – числа, которые заставят содрогнуться самого отважного писателя. Не существует строгого определения романа или рассказа – по крайней мере, с позиции количества слов, – да и не должно существовать. Но приближаясь к отметке в 20 000 слов, писатель понимает, что вот-вот покинет пределы страны рассказов. А пройдя отметку в 40 000 слов, приблизится к стране романов. Границы территории между двумя этими странами размыты, но в какой-то момент писатель в тревоге просыпается и осознает, что оказался – или вот-вот окажется – в поистине жутком месте, банановой республике, которой правит анархия и которая называется «повестью» (или, что на мой взгляд слишком приторно, «новеллой»).

С художественной точки зрения, в повестях нет ничего плохого. Как нет ничего плохого в цирковых уродах, вот только их редко видишь за пределами цирка. Суть в том, что существуют великие повести, но их традиционно покупают только «жанровые рынки» (это корректный термин; некорректный, но более точный – «гетто-рынки»). Можно продать хорошую мистическую повесть «Ellery Queen’s Mystery Magazine» или «Mike Shayne’s Mystery Magazine», хорошую научно-фантастическую повесть – «Amazing» или «Analog», может, даже «Omni» или «The Magazine of Fantasy and Science Fiction». По иронии судьбы существуют и рынки для хороших повестей ужасов, например, вышеупомянутый «F & SF» или «The Twilight Zone», а также различные антологии оригинальной зловещей литературы, такие как цикл «Shadows» под редакцией Чарльза Л. Гранта, который публикует «Даблдэй».

Но что касается повестей, которые по большому счету можно описать только словом «мейнстрим» (почти таким же унылым, как слово «жанр»)… дружище, реализовать их будет непросто. Ты с отчаянием смотришь на свою рукопись длиной 25 000–35 000 слов, открываешь бутылку пива – и в твоей голове словно звучит вкрадчивый голос с густым акцентом: «Buenos días, señor![53] Как пройти ваш полет на „Революсьон эйруэйз“? Вам все понравиться, sí[54]? Добро пожаловать в Новеллу, señor! Не сомневаться, вы отлично проводить время! Угощаться дешевая сигара! А вот непристойные картинки! Устраиваться удобно, сеньор, я думать, ваша история провести здесь очень, очень много времени… qué pasa?[55] А-ха-ха-ха-ха!»

Уныло.