Ее глаза утратили сосредоточенность и целеустремленность. Казалось, теперь они смотрели на что-то позади меня, быть может, на черное мокрое небо. Потом они закрылись. Она вновь начала дышать «паровозиком»… а потом просто остановилась. Что бы это ни было, оно закончилось. Что-то видела медсестра, что-то – водитель «скорой», прежде чем потерять сознание. Но теперь это закончилось, вне всяких сомнений. Остались только следы ужасной аварии… и новорожденный младенец.
Я посмотрел на статую Хэрриет Уайт – она продолжала стоять, вперив каменный взгляд в Мэдисон-сквер по ту сторону улицы, как будто ничего особенного не произошло, как будто подобная целеустремленность ничего не значила в столь суровом и бессмысленном мире… или, хуже того, лишь она значила
Насколько я помню, я опустился на колени в грязь рядом с ее оторванной головой и заплакал. Насколько я помню, я продолжал плакать, когда интерн и две медсестры подняли меня на ноги и увели внутрь.
Трубка Маккэррона погасла.
Он вновь разжег ее своей длинной зажигалкой, а мы сидели в абсолютной, мертвой тишине. Снаружи выл и стонал ветер. Маккэррон закрыл зажигалку и поднял взгляд. Казалось, при виде нас он немного удивился.
– Это все, – сказал он. – Конец! Чего вы ждете? Огненных колесниц? – Он фыркнул, потом на секунду задумался. – Я оплатил ее похороны из собственного кармана. Понимаете, у нее больше никого не было. – Маккэррон слабо улыбнулся. – Ну… еще была Элла Дэвидсон, моя медсестра. Она настояла на том, чтобы внести двадцать пять долларов, которые вряд ли могла себе позволить. Но когда Дэвидсон на чем-то настаивала… – Он пожал плечами и усмехнулся.
– Вы уверены, что это была не рефлекторная реакция? – внезапно услышал я собственный вопрос. – Вы
– Совершенно уверен, – невозмутимо ответил Маккэррон. – Первая схватка – возможно. Но чтобы завершить роды, ей потребовались минуты, а не секунды. Иногда я думаю, что при необходимости она смогла бы продержаться и дольше. Хвала Господу, этого не потребовалось.
– Что стало с ребенком? – спросил Йоханссен.
Маккэррон пыхнул трубкой.
– Усыновили, – ответил он. – Сами понимаете, даже в те дни акты об усыновлении старались не разглашать.
– Да, но что стало с ребенком? – повторил свой вопрос Йоханссен, и Маккэррон раздраженно усмехнулся.
– Ты не отстанешь, пока не добьешься своего, да? – спросил он Йоханссена.
Йоханссен кивнул.
– Некоторые убедились в этом на собственном печальном опыте. Что стало с ребенком?
– Что ж, раз вы зашли со мной так далеко, значит, должны понимать, что у меня был некий личный интерес к тому, как все обернулось для ребенка. Или мне так казалось. Нашлась молодая семейная пара – их фамилия была не Харрисон, но близко к этому. Они жили в Мэне. Своих детей они иметь не могли. Они усыновили ребенка и назвали его… пусть будет Джон. Джон вас устроит, друзья?
Он снова пыхнул трубкой, но она опять погасла. Я смутно ощущал за спиной присутствие Стивенса и знал, что где-то нас ждут наши пальто. Вскоре мы снова наденем их… и вернемся к своим жизням. Как сказал Маккэррон, в этом году рассказы кончились.
– Ребенок, которого я принял той ночью, сейчас возглавляет кафедру английского языка в одном из самых престижных частных университетов в стране, – добавил Маккэррон. – Ему нет сорока пяти. Молодой человек. Для него еще рановато, но вполне может прийти день, когда он станет ректором этого университета. Я этому нисколько не удивлюсь. Он красив, умен и обаятелен. Однажды, под каким-то предлогом, мне удалось пообедать с ним в частном факультетском клубе. В тот вечер нас было четверо. Я говорил мало и потому мог наблюдать за ним. У него целеустремленность от матери, джентльмены… и ее карие глаза.
Как всегда, Стивенс проводил нас, подавая пальто, желая счастливейшего Рождества, благодаря за щедрость. Мне удалось остаться последним, и Стивенс посмотрел на меня без всякого удивления, когда я сказал:
– Я хотел бы задать вопрос, если не возражаете.
Он слабо улыбнулся.
– Полагаю, вам следует его задать, – ответил он. – Рождество – хорошее время для вопросов.
Дальше, слева от нас – в коридоре, куда я никогда не входил, – звучно тикали напольные часы, отмечая уходящую эпоху. Я чувствовал запахи старой кожи, промасленного дерева – и намного более слабый запах лосьона после бритья Стивенса.
– Но должен вас предупредить, – добавил Стивенс под завывания ветра снаружи, – много вопросов лучше не задавать. Если вы хотите продолжить сюда приходить.
– Кого-то исключили за то, что они задавали слишком много вопросов? – «Исключили» было неправильным словом, но лучше я ничего не придумал.
– Нет, – ответил Стивенс, как обычно, тихим, вежливым голосом. – Они просто решили держаться отсюда подальше.
