– Да. Мы не знаем, сколько он к тому времени отсидел. Но, по словам Томми, он не отличался примерным поведением, наоборот, вел себя вызывающе. Так что он вполне может быть на прежнем месте. Но даже если его и выпустили, в картотеке остался его последний адрес, имена родственников…
– И то и другое тупиковый путь.
Энди секунду помолчал, а затем взорвался:
– Но это все-таки шанс!
– Шанс, да. И поэтому, Дюфрен, я готов сделать вместе с вами допущение, что Блэтч существует и что он по сей день находится в исправительном заведении штата Род-Айленд. А теперь спросим себя: какой будет его реакция, когда ему предъявят эту веселенькую историю? По-вашему, он упадет на колени и станет бить себя в грудь: «Я убил! Я! Не выпускайте меня отсюда до конца моих дней!»
– Это ж надо быть таким тупым. – Честер с трудом расслышал слова Энди, настолько тихо он их произнес. А вот реакция Нортона была такая, что Честеру можно было не напрягаться.
– Как? Как вы меня назвали? – закричал начальник.
– А что такого я сказал? – повысил голос Энди.
– Дюфрен, вы отняли у меня пять минут… нет, семь, а у меня сегодня много дел. Так что будем считать этот разговор законченным…
– В клубе сохранились данные обо всех служащих, неужели это не ясно! – уже кричал Энди. – У них сохранились налоговые квитанции! И ведомость, где он расписался в получении компенсации! Еще наверняка работают люди… может быть, сам Бриггс! Ведь не сто лет прошло, а пятнадцать! Его лицо вспомнят! Такое лицо не могут не вспомнить! Если Томми согласится подтвердить свои показания в суде, а Бриггс покажет, что этот Блэтч у него работал, я смогу добиться пересмотра дела! Я смогу…
– Охрана! Охрана! Уведите его!
– Вы что, не понимаете? – По словам Честера, Энди был близок к истерике. – От этого шанса зависит моя жизнь, вы слышите! А вам лень позвонить по межгороду и хотя бы проверить слова Томми! Послушайте, я оплачу телефонный разговор! Я сам…
Послышалась возня – охранники схватили его и поволокли из офиса.
– Карцер, – сухо бросил Нортон, возможно, теребя при этом свой душеспасительный значок. – На хлеб и воду.
Энди выволокли из кабинета. Он уже не владел собой, он кричал с надрывом: «
Ему прописали двадцать дней «лечебного голодания». Второй раз за время своего пребывания в Шоушенке Энди угодил в карцер, и впервые в его характеристике появилась черная метка.
Раз уж мы заговорили о штрафном изоляторе, расскажу-ка я вам о нем поподробнее. Он как бы возвращает нас к суровым дням первооткрывателей штата Мэн начала восемнадцатого столетия. В те далекие дни никто не заморачивался насчет «пенитенциарных вопросов», «реабилитации» и «избирательного восприятия». В те далекие дни с человеком обращались, исходя из двух красок: черной и белой. Виновен или невиновен. Если виновен, тебя отправляли на виселицу либо сажали. Нет, не в особое заведение. Ты вырывал сам себе тюрьму согласно размерам, установленным провинцией Мэн. Глубина и ширина тюрьмы зависела от того, сколько ты успел выкопать земли от восхода до заката. Затем тебе давали пару шкур и пустое ведро. Ты спускался в яму, и тюремщик закрывал ее сверху решеткой. Раз-другой в неделю он швырял тебе горсть зерна или кусок тухлого мяса, а в воскресенье мог еще плеснуть немного ячменной похлебки. В ведро ты мочился, и в это же ведро тюремщик по утрам наливал тебе воды. А когда обрушивалась гроза, ведро можно было надеть на голову… если, конечно, не возникало желания захлебнуться, как крыса в дождевой бочке.
В «яме», как ее называли, мало кто мог долго продержаться, почти рекордным сроком считалось тридцать месяцев, а абсолютный рекорд, насколько мне известно, установил преступник, который даже остался жив: Малыш Дархем, четырнадцатилетний психопат, кастрировавший школьного приятеля ржавой железкой. Он просидел целых семь лет, однако не будем забывать, что в яму он спустился юным и физически крепким парнем.
Учтите, что за прегрешения более серьезные, чем мелкая кража, или богохульство, или появление без носового платка на субботней службе, человека вздергивали на виселице. За мелкие же прегрешения вроде упомянутых и им подобных человек мог угодить на три, шесть, девять месяцев в яму, откуда он выходил на свет божий бледный как поганка, боящийся открытого пространства, полуслепой, с выпадающими от цинги зубами, со ступнями, изъеденными грибком. В общем, веселенькое было местечко – провинция Мэн. Йо-хо-хо и бутылка рома.
Отсек карцеров-одиночек в Шоушенке от подобных ужасов ушел довольно далеко… хотелось бы верить. События в человеческой жизни можно разделить на три категории: хорошие, плохие и ужасные. По мере погружения во тьму различать оттенки становится все труднее.
