Итак, на поверхности все осталось по-прежнему. Если бы Нортон пожелал до конца сломить Энди, ему пришлось бы взяться за его душу. Но и чисто внешних перемен было достаточно, чтобы он почувствовал удовлетворение от того, каким Энди стал в последующие четыре года.
Нортон сказал, что Энди разгуливал по тюремному двору так, словно это гостиная, где все собрались на вечеринку. Сравнение кажется мне не точным, но мысль ясна. Помните, я говорил, что Энди носил чувство свободы, будто невидимую одежду, что у него не развилась психология заключенного. Взгляд не потух, плечи не опустились. Походка не стала шаркающей, как у остальных, особенно когда они расходятся после работы по своим камерам. Энди всегда ходил расправив плечи, пружинистым шагом, как будто вечером его ждал домашний ужин, приготовленный заботливой женой, а не безвкусная затируха из гнилых овощей, раздавленная вареная картофелина и пара кусочков чего-то жироподобного, что здесь зовется «мясные грезы». И конечно, «дома» его ждала Рэкел Уэлч… на стене.
Да, за эти четыре года он не опустился, как другие, но сделался более замкнутым, молчаливым и задумчивым. Что ж, его можно понять. У Сэма Нортона были основания торжествовать победу… до поры до времени.
Его мрачное настроение начало развеиваться, когда чемпионат по бейсболу был в самом разгаре. В шестьдесят седьмом произошло маленькое чудо: команда «Ред сокс», которой букмекеры в Лас-Вегасе прочили девятое место, выиграла вымпел. Когда им достался этот почетный трофей Американской лиги, тюрьму охватило лихорадочное возбуждение. У всех было такое дурацкое чувство, что если эти дохляки «Ред сокс»[5] сумели «восстать из пепла», как знать, может, это под силу и нам. Мне, как бывшему битломану, так же трудно объяснить охватившее тогда нас всех безумие, как и свою былую страсть. Но что было, то было. Каждый приемничек в тюрьме был настроен на спортивную волну, сообщавшую о триумфальном шествии любимой команды. Когда в конце встречи в Кливленде «Сокс» проигрывали, у нас все приуныли, зато когда Рико Петрочелли поймал «свечу», а затем сравнял счет, стены тюрьмы содрогнулись от восторженного рева. Ложку дегтя добавила, конечно, тяжелая травма Лонборга в седьмой игре Серии. Если кто и радовался, так это Нортон. Ничто не могло доставить ему большего наслаждения, чем унылое лицо ближнего.
Что касается Энди, то он не впадал в уныние. Отчасти, наверно, потому, что не был бейсбольным фанатом. И все же он, кажется, поддался общему оживлению, и оно его уже не оставляло, даже когда вокруг все чуть-чуть подкисли из-за последней игры. Он снова надел свою невидимую одежду, несколько месяцев провисевшую в шкафу.
Я вспоминаю золотой день осени в самом конце октября, спустя две недели после окончания чемпионата. Было воскресенье, судя по столпотворению во дворе, народ «восстанавливался после рабочей недели»: перекидывались летающей тарелочкой, гоняли мяч, занимались натуральным обменом. Другие в это время сидели в комнате для посетителей за длинным столом под бдительным присмотром охранников, курили, бесхитростно врали родным и близким про свое житье-бытье, получали перелопаченные надзирателем посылки.
Энди сидел по-турецки, спиной к стене, подставив лицо солнышку и подбрасывая на ладони два камушка. Было на удивление тепло.
– Привет, Ред, – сказал он. – Садись, расслабься.
Я сел.
– Нравится? – он передал мне один из двух «тысячелетних сэндвичей», о которых я вам говорил.
– А то нет. Отлично сработано. Спасибо.
Он равнодушно пожал плечами и переменил тему:
– Скоро у тебя большое событие.
Я кивнул. В следующем году мне стукнет сорок. Полжизни в этой тюрьме.
– Как думаешь, когда-нибудь отсюда выйдешь?
– Непременно. Когда у меня отрастет белая борода и в мозгу останется одна извилина.
Он улыбнулся и, закрыв глаза, опять подставил лицо солнцу.
– Хорошо-то как.
– Последние теплые деньки.
Он покивал, и мы оба замолчали.
– Когда я отсюда выйду, – снова заговорил Энди, – я подамся в края, где всегда тепло. – В его голосе была такая спокойная уверенность, что можно было подумать: сидеть ему оставалось какой-нибудь месяц. – Знаешь, Ред, куда я подамся?
– Нет.
– Сиуатанехо, – произнес он нараспев, точно катая слово на языке. – Это в Мексике. Местечко милях в двадцати от Плайя-Асуль и тридцать седьмой автострады, на Тихоокеанском побережье, северо-западнее Акапулько. Знаешь, что мексиканцы говорят об океане?
– Нет, – ответил я, – не знаю.
– Что он ни о чем не помнит. Вот в таком месте я хочу доживать свой век, Ред. Там, где тепло и где ни о чем не помнишь.
Он набрал горсть камешков и стал по одному бросать их, наблюдая за тем, как они рикошетируют от бейсбольной площадки, которую скоро покроет толща снега.
– Сиуатанехо. Я там открою небольшой отель. Шесть домиков прямо на берегу и еще шесть ближе к автостраде. Найму парня, который будет возить моих постояльцев на рыбалку. Тот, кто выловит за сезон самого крупного марлина, получит специальный трофей, а его фотографию я вывешу в холле. Может, это будет отель для семейных. Или для молодоженов. Одно из двух.
