Шепот звезд в ночи глубокой,
Шорох воздуха в мороз
Откровенно и жестоко
Доводил меня до слез.
Призрак Шаламова возник в темноте. Я поднялся и молча принялся за новый костёр. Ночь была кромешная. Вторая попытка далась легче - справился за пару часов. Рухнув на подстилку меж двумя нодьями, закутался в спальник и, размякнув в тепле, подумал, что если костры вдруг потухнут, я уже не проснусь. И с этой успокоительной мыслью задрых. Сквозь дремоту слышался шуршащий треск древесной коры, лопающейся от мороза, и какое-то глухое, еле уловимое позвякивание. Недоумевая, что здесь может звенеть, я намертво отрубился.
А поутру загадка разрешилась. Протёр глаза вовремя - первая нодья прогорела до золы, от второй осталась гряда углей, на которых, сметённых в кучу, удалось приготовить завтрак. Уже рассвело и явно потеплело, обрадованный, я отошёл по малой нужде и легонько задев кусты, распознал знакомый звук - его, при соприкосновении, издавали ветки, обледеневшие после недавней оттепели. Вдобавок, лёд держался некрепко и опадал от слабого удара, требовалось совсем ничтожное усилие, и я обсыпал несколько веток, пробуя воссоздать звон. А ночью ветра не было - лишь на самой вышине колыхались кроны сосен, и чтобы звук оттуда достиг земли, была необходима совершенная тишь.
Я тогда лишь только дома,
Если возле - ни души,
Как в хрустальном буреломе,
В хаотической глуши.
Вот и мне случилось побывать в хрустальном буреломе, но в остальном эта история каторгу не напоминала, ведь не несла ни капли печального, напротив, сохранила о себе очень светлое впечатление, а стих Шаламова вспомнился потому, что он чертовски к месту.
Отправляясь в дорогу в одиночестве, путнику нелишне иметь некое хобби, не требующее значительного инструментария и способное поглотить образовавшиеся часы ничегонеделания. Кто-то изучает языки, кто-то разговаривает сам с собой, а моим увлечением было зубрить и повторять стихотворения. Отрывки и строки из прошлого неутомимо крутились в мозгах, всплывая на волнах текущего. Впрочем, побеседовать с собою тоже бывало душевно.
И Новый год в Подмосковье был проведён в обществе мёртвых поэтов. Зимний световой день короток, а предновогодний автостоп бестолков - люди, спешащие из города, направлялись к друзьям да родным, и пассажирское сиденье, на которое я мог бы уповать в иное время, было занято членом семьи или грудой подарков. Не диво, что я не успел выбраться из Подмосковья до сумерек. Но до приемлемого леса добрался - не парковое, исчерченное тропинками, скрывающее отбросы под сугробами, редколесье, убогий макет тайги, от сравнения с которым круглый год оскорблённо зеленеют сибирские ели, но и не чащоба медвежьего края. Едва небесная хмурость начала густеть, я сошёл с магистрали, углубился в березняк, протопал пару километров по подмороженному насту и разбил стоянку - когда путешествуешь без палатки, это означает просто расчистить кусочек опушки и собрать ворох дров. Вечерок выдался, что надо: температура застряла около ноля, в воздухе порхал пушистый снег, частокол деревьев надёжно поглощал шум проезжей части, оставшейся позади, и безмолвие нарушало лишь пыхтенье котелка с закипающей водой да хруст горящих сучьев. Сохнущие на рогульках носки дополняли обстановку уюта. Ни зуденья комаров, ни топота полоумных ёжиков, шарахающихся по кустам летними ночами. Настоящий праздник.
Полночь встретил, читая стихи и потягивая из кружки грог с коньячным спиртом.
Звезды синеют. Деревья качаются.
Вечер как вечер. Зима как зима.
Все прощено. Ничего не прощается.
Музыка. Тьма.
Наступивший день я пробродил по лесу, поедая посладчавшую морозную рябину, к ночи развёл огромный костёр и уснул, довольный - идеальный отдых. А второго января неожиданно решил сгонять в Самару к друзьям и, пообедав подмёрзшим оливье, вышел на трассу. Положившая зачин машина подвезла на десяток километров и ушла на посёлок, высадив меня перед поворотом. Впереди дорога горбилась, ощетинившись металлическими барьерами - похоже, это был небольшой мосток. Следовало его пройти, чтобы занять позицию, удобную для стопа. Взобравшись на асфальтовый пригорок, я остановился попить воды. За оградой простиралось мелованное поле, бросающее отсветы неулыбчивому солнцу.
