Устроились вольготно - на поляне, которая относилась к земле казачьего атамана, чей двор стоял неподалёку. Там можно было набрать воды и узнать новости. С атаманом существовала договорённость, согласно которой он не препятствовал соседству, а гости в качестве ответной услуги очищали берег от сорняков - водолюбивой колючей пакости, название которой я забыл. Единственная дорога, ведущая туда, была перекопана, чтобы не нагрянули менты. Правый берег сохранялся за местными. Иногда конкурентами назначались стрелки - прямо в центре Ворошиловского моста. Там, кстати, меня и избили - быть может, как раз конкуренты. Или нет. Но причина была по-ростовски нелепа и безоговорочно достаточна: били за то, что я стоял рядом с человеком, приятеля которого подозревали в краже мобильника. По-моему, грандиозно.
Однако отделался малой кровью - рёбра остались целы, зубы не пострадали... сказал бы спасибо за гуманное обхождение, кабы память не подвела. Детали я вспомнил гораздо позднее. А до того находился в совершенно потерянном состоянии, ведь даже не знал, как вести себя в обычной жизни. Но при этом, мог прочесть наизустные стихи Маяковского и поддержать разговор на исторические темы. Странная штука - память. По сути, приходилось формировать личность заново и заниматься этим в условиях нового быта.
Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Найдя приют у левобережных, я жил их жизнью: спал на голой земле, поедаемый комарами, ранним утром обходил пляж, собирая бутылки, днём искал цветмет в промзоне. Стекло сдавали сразу, металл копили, чтобы отнести оптом. По деньгам выходило, на удивление, много, но из еды покупался только хлеб, всё заработанное тратилось на бухло и табак. А жрали голубей.
Ознакомившись с методом охоты на эту живность, я навеки проникся к ней презрением. Дичь добывалась так: спустившись по откосу набережной от моста к одной из бетонных плит, нагретых солнцем, которую почему-то облюбовали птахи, надо было, не торопясь, подойти к колготящейся, воркующей массе - и со всей дури шарахнуть по ней здоровенным дрыном. Голуби перепуганно взмывали, потеряв одного-двух (а то и трёх) оглушённых собратьев. Дальше следовало собрать трофеи, свернуть им бошки, покидать тушки в пакет, и повторить процедуру, когда стая, успокоившись, вернётся на известную плиту. И стая возвращалась! Тупые птицы, люблю их (с хлебом).
Также в пищу употреблялись речные мидии, запечённые на решётке. Вот и всё меню. Выбор бухла был значительно шире. День пролетал, как праздник, под звон бутылок и хоровое пение. Регулярные пьянки вряд ли благотворно сказывались на моей пострадавшей голове и, обернись иначе, в настоящее время я мог бы преспокойненько бичевать где-нибудь в Краснодарском крае. Но на третьи сутки праздника память вернулась. Почти чудом: мне повезло с фамилией.
Сидя на песке, я отрешённо скользил взглядом по замусоренному пляжу, как вдруг в глаза бросилась упаковка от мороженого "Метелица". И тут же в голове вспыхнуло: "Дмитрий Александрович". И процесс пошёл!
Тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения.
Москва.
Москва! А я-то полагал, что живу в Питере - название города отозвалось теплом на душе, когда новообретённые товарищи, силясь помочь, перечисляли топонимы (не удивительно, что нелюбимая столица не нашла отклика); собирался отправиться в Северную Пальмиру в поисках своего "я"... Не судьба. Личность вернулась, но искать себя я продолжил, странствуя и скитаясь по таким, порой, землям, где легко было найти лишь приключения. И уж оных обрёл немало.
В бытность мою проводником вагона, час заступления в рейс выпал на тридцать первое декабря. А потом внезапно, как это случается на железной дороге, выход отменился. То есть ещё двадцать девятого я твёрдо знал, где и с кем встречу Новый год, а уже на следующий день обдумывал вопрос заново. И на следующий тоже. А потом плюнул и решил провести торжество наедине с зимним лесом, покидал вещи в рюкзак и выбрался на трассу.
Долгое время я считал, что ненавижу зиму, но после того, как прокатился на попутках по декабрьской Сибири, понял, что не терплю московские влажные холода, пронизывающие насквозь так, что мстится, будто скелет не может согреться в мясной оболочке. В Петербурге, к слову, гораздо хуже. Погода - единственный параметр, по которому культурная столица уступает политической. Насколько паршиво зимовать в Питере, настолько же хороши нормальные российские морозы - это от них румяная мордаха, а не насупленная физиономия, надеваемая, чтобы от метро до дома дорысить. С тех пор, перспектива ночёвки в зимнем лесу меня не тревожит. Хотя бывали случаи, пережив которые, благоразумный человек постарался бы подобного избегать.
