Прямоугольник тамбура, пронзаемый студёными сквозняками; утончённые дуновения перегона: стелящийся вдоль состава дым и морозный воздух, искрящий снежинками; лязг переходной площадки, грохот автосцепки и перестук колёс - всё вместе приносит думы о человечьем могуществе, опутавшем земной шар рельсовыми нитями дорог, покорив безбрежные, пустынные, спитые просторы Родины. Качка бьёт по ногам, а потертая лента заоконного пейзажа кажется обёрнутой вокруг глазных яблок. Не зря проводники шутливо окрестили окно телевизором - такое же гипнотическое однообразие, только выключить нельзя. Ворох раскалённого угля зрелищно переливается оранжево-алым, словно в утробе топки стая саламандр пожирает жар-птицу. Подчас замрёшь, оперевшись на лопату, и смотришь завороженно, пока сигарета до пальцев не дотлеет. Очнёшься, и снова за дело. В холода ведьмы слезают с мётел, боясь примёрзнуть к древкам, а проводник садится на лопату и совершает на ней рейс за рейсом.
Когда надоедало курить, я читал стихи. Бывало, на строке, вроде: "Хотите, буду от мяса бешеный?..", дверь распахивалась, и в проёме появлялся пассажир, подавившийся заготовленной просьбе о чае. Не знаю, о чём они думали в эти моменты. Хотя однажды врасплох застали меня: примерно в час ночи на перегоне между Рязанью и Шилово я сидел в тамбуре и (как всегда в это время) разбивал киянкой целые стаканы. Дверь приоткрыл мужчина и спросил, чего это, мол, я тут делаю. Как оправдать такое занятие - утилизирую, дескать, у нас стекло одноразовое? Не найдя достойного ответа, я промямлил: вот-де, черепки собираю... Пассажир пожал плечами и пошутил: а я, мол, думал, тут свадьба!.. В общем-то, неплохая версия. А посуду я колотил, чтобы - парадокс! - восполнить недостачу оной, возникнувшую в рейсе: осколки двух сосудов, расфасованные на три пакета, можно было сдать экипировке в Саранске и получить взамен три новеньких стакана. Трудовые будни, во всей красоте неласкового созвучия.
Хотите - буду от мяса бешеный -
- и, как небо, меняя тона -
хотите -
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а - облако в штанах!
Когда приедались стихи, я брался подметать стены. Снежная пыль, вдуваемая сквозь незаметные щели, заносила серую окраску металла и наращивала новые слои, грозя превратиться в наст. Если бы я был лилипутом, умеющим ходить по вертикали, я бы порадовался, прыгая через сугробы и творя снеговиков. За рейс можно было б вылепить целую армию и организовать профсоюз. С молчаливыми снежными бабами мы добились бы удлинения зимы быстрее, чем с боевитыми проводниками увеличения зарплаты.
Станция. Перрон застелен как полка в плацкарте - чистенько и безыскусно, снежная простынь не примята суетливыми ожидающими. Пусто. Зато на противоположном пути расположился пассажирский - двойник нашего поезда, с номером, отличающимся на единичку, возвращается в Москву. С гудками локомотивов, составы трогаются, увозя фигуры проводников хвостовых вагонов, стоящих в свете дверных проёмов. Хорошо! Выставив руку с фонарём, громоздким как трансформатор, гляжу в темноту. Снежинки бросаются врассыпную, но луч света настигает убегающих, и бедняжки ссутся от страха. Ветер швыряет в лицо капельки мокрости, колёсный перестук ускоряется, в ушах звенит:
Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.
