– Мы на гребне волны. Действовать нужно сейчас и быстро, – Ирвин помрачнел. – Мы можем поймать волшебный по своей абсурдности момент, когда сверху тема ветеранов ещё будет раздуваться и продвигаться, а русло, по которому бегут эти силы, мы отведём в свою сторону.
Слова старика произвели впечатление. Решено: «Союз ольховых ветвей».
Ирвин не питал иллюзий по поводу пацифизма создаваемой организации. Он был воином. И он не восставал против войны. Он просто был уверен, что право вето на военные действия должно находиться у тех, чьи дети и внуки будут на ней погибать, а не у тех, чьи дети и внуки перекантуются за рубежом. Именно в этой прямой кровной связи суть третьей силы. Именно эта идея – сердце «Ольховых ветвей». На втором по значимости месте – распределение бюджета и дополнительных, направляемых через фонды «Ольховых ветвей» финансов. Ведь форма войны тоже в какой-то мере будет зависеть от них: не устроит формат подготовки – не будет и боевых действий. Ещё Наполеон говорил, что для войны нужно три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги. А потом уже патриотизм и влияние на общественное мнение – влияние вытекает из денег, которые выделяет власть и которые властью же и управляют. Раз право влиять на начало войны у «Ольховых ветвей», значит, всем военным организациям придётся сотрудничать и учитывать мнение ветеранов, чтобы не выпасть из «обоймы» и сохранить военные заказы. Получив право вето, «Ольховые ветви» не просто встроятся в военный процесс на определённом этапе работы «конвейера», но получат возможность отклонять его в определённом направлении.
Дальнейшие события навалились скопом на Ирвина, да так, что он с трудом одно от другого отлеплял. И муторная регистрация союза, и расширение официальных связей, и поддержка разных сообществ и учреждений. Ирвин согласился на эфир. Прямой. В том самом глобальном проекте. Молодая жена хохотала и аплодировала. А в промежутках диктовала Ирвину награды супруга, его заслуги и цитировала мудрые мысли. Она не знала, что на прямом эфире он коснётся имени её покойного мужа лишь вскользь. Ирвин обещал упомянуть и слово сдержал. Большую же часть выделенного времени старик рассказывал о подвигах предков, о Великой Отечественной войне, рассуждал о будущем и о неотъемлемом праве ветеранов накладывать право вето на войну и любые военные действия. А когда ведущий попытался возразить Ирвину, мол, история давно перемолола столь далёкое прошлое, такое, как Великая Отечественная, старик возразил:
– Мой дед после войны участвовал в строительстве дома, кирпичного, в котором я сейчас живу. Он отвечал за перекрытия. Дерево, которое использовали для этих целей, крепкое до сих пор, уже больше сотни лет. И как же, по-вашему, история прошлое «перемолола», если дом стоит? Прошлое живо, потому что мой дом до сих пор крепок!
Ведущий завизжал что-то патетическое. Зрители в зале перешёптывались. Ирвин, по возвращении домой узнал, что эфир с ним взлетел в топ рейтингов сети – несколько десятков миллионов просмотров.
Было и то, что Ирвин в эфире не сказал. К примеру, что его мама мечтала выйти замуж за выходца из ГДР. Она-то знала – побеждённые живут лучше победителей. И никакая пропаганда не зашоривала ей глаза. Может, в неё Ирвин и оказался таким упрямым, цепким в своих воспоминаниях и убеждениях. Сколь не менялось общественное мнение по тому или иному вопросу, Ирвин стоял на своём, давно прослыв неуживчивым и бескомпромиссным. Вот и матушкин набор немецкого фарфора урвал себе столь долгий век. Оттуда, из маминых странных фантазий и непривычное для обывателя имя Ирвин. Она хотела, чтобы сын однажды уехал за границу. И там, среди побеждённых, но живущих как победители немцев (для неё заграница очерчивалась преимущественно Германией), Ирвин стал «своим». А он, упёртый, непереубеждаемый мальчик, а затем юноша и мужчина, упорно доказывал местным, что, несмотря на имя, он – свой.
В старинном сервизе пряталась мечта давно покойной матушки. И Ирвин берёг её. А когда заваривал особенно крепкий чай, сквозь который не видно дна, старик думал о маме. О том, что для её родителей чашка символизировала победу, являла собой трофей… для их дочери трофей стал талисманом (не подтверждением факта, а символом будущего), который, как магический артефакт, должен был это будущее притянуть. Для Ирвина же – подтверждением собственного существования, того прошлого, из которого он вышел и которое свидетельствовало в пользу того, что он объективно существует. Чашка тонкой работы как бы говорила: ты, Ирвин, появился не из ниоткуда, а значит и не уйдёшь в никуда…
– Решил поиграть в героя? – прочванькал мерзкий голос над ухом. – А? Ты людей убивал за деньги.
– Молчи, языкастая тварь! – гаркнул Ирвин.
– Куда уж мне! – усмехнулась Старуха. – Кто я такая, чтобы судить самого Ирвина! Создателя «Союза ольховых ветвей». Такого великого… почти святого… Не пропадать же историческому опыту – давай, Ирвин, как и многие до тебя, перечеркни собой настоящим себя прошлого.
Ирвин замотал головой, стараясь вытряхнуть её слова из сознания.