Илиодор обещал «сделать из Царицына три Кронштадта», честолюбиво намереваясь затмить славу Иоанна Кронштадтского. Он начал с превращения подворья в полноценную обитель. Монастырь был освящен как Свято-Духов мужской монастырь, но в народе его называли Илиодорюв. Верующие откликнулись на пламенный призыв иеромонаха. Очевидец описывает, что в городе царило подлинное воодушевление. Кто не мог дать денег, нес листы железа на купола, клал кирпичи, убирал мусор. Примечательно, что ни один из богатейших волжских купцов, которых неутомимо обличал Илиодор, не пожертвовал ни копейки. Зато бедняки жертвовали последнее, и даже с Воргоры несли отцу Илиодору по гривеннику с каждого украденного рубля. По местным легендам, возле места постройки была выкопана глубокая яма, вскоре наполнившаяся до краев пожертвованными деньгами. Гордостью монастыря был огромный храм, вмещавший восемь тысяч молящихся. Храм был построен всего за год, а весь монастырь — за три. В народе говорили, что батюшка Илиодор за год воздвиг храм, тогда как кафедральный собор в центре города строится властями вот уже двенадцать лет и не готов даже наполовину.
Свято-Духов монастырь представлял собой четырехугольное каменное строение, окружающее храм. В здании находились кельи для монахов, трапезные, помещения для религиозно-просветительского братства. Была здесь и гостиница для трех тысяч паломников. Во всем здании было проведено паровое отопление, тогда еще редко встречавшееся в царицынских домах. Монастырские постройки, как писали современники, были самой грубой, даже бутафорской работы. Неудивительно, потому что главным архитектором был сам Илиодор, а на стройке трудились прихожане. В обители Илиодора причудливо переплетались современность и глубокая древность. Илиодор построил помещения для электрических машин и типографии. В то же время сотни верующих, включая женщин и детей, по примеру первых христиан копали катакомбы. Холм под монастырем был изрезан тайными подземными ходами, в которых ориентировались лишь самые посвященные. Илиодор вынашивал грандиозные планы. Он намеревался построить рядом с монастырем церковь, превосходящую вместительностью храм Христа Спасителя в Москве.
Сочувствующее Илиодору духовенство говорило о цитадели христианства на Волге; его противники утверждали, что речь может идти скорее о возвращении времен Савонаролы. Подобно флорентийскому монаху, Илиодор презирал достаток и благополучие. Келья иеромонаха была обставлена с подчеркнутым аскетизмом: стоял простой столик, заваленный богослужебными книгами, два венских стула и узкая сосновая скамья с изголовьем. Но хозяин убогой кельи наслаждался властью над фанатичной толпой, возбужденной его безумными проповедями. Илиодор носил посох с набалдашником в виде жилистого кулака, крепко сжимавшего крест — это было своеобразным символом его веры. Теория непротивления злу насилием вызывала у него гневную отповедь. В одной из монастырских галерей он повесил портрет Льва Толстого и требовал, чтобы всякий проходящий мимо плевал в лицо писателю. Он также ставил себе в заслугу запрещение философской драмы Леонида Андреева «Анатэма». Посвятив этому событию поучение «Победа православных истинно русских людей над дьяволом», иеромонах с ликованием восклицал: «Теперь уже не придется бриторылым лоботрясам на театральных подмостках кощунствовать и издеваться над православной христианской верой».
Между прочим, сам Илиодор не избегал представлений в духе средневековых мистерий. Рядом с храмом было сооружено огромное чучело, олицетворяющее гидру революции. После проповеди иеромонах, как Георшй Победоносец, пронзал дракона копьем и под радостные крики прихожан отсекал ему голову. Ночью голову приставляли обратно, и на следующий день Илиодор возобновлял свой поединок. Илиодора часто обвиняли в том, что он, несмотря на проклятия в адрес революционеров, колеблет общественные устои столь же сильно, как и члены нелегальных партий. Иеромонах отвечал: «Это правда. Я — революционер. Таким революционером был и Христос. Таким революционером, бунтовщиком, разбойником и я желаю быть. Я — ученик Христов. Хочу подражать ему»659.
