Лука на костерке под берегом травяной чай в кружке заваривал. Для себя. Княжич, ясное дело, вина пару глотков отхлебнёт, как обычно. Лизка та и вовсе после купания спать завалится — ленива девка, спасу нет. Но, надо признать, ленится в меру, когда сие возможно. А то напротив, как волчок, крутится без устали и не угомонить её никак. Молодая — вот детство-то и лезет со всех щелей. Хотя, Александр Игоревич вон тоже молод, а спокоен завсегда аки змей полоз на весеннем солнышке.
Легко Луке с таким-то господином. Они иной раз за сутки могут словом не перемолвиться, а друг дружку понимают. А Лизка шебутная, да. Язык у ней и ночью не останавливается, без шуток. Лука сам слышал на ночлеге, как та во сне бормочет. Вот и сейчас они с княжичем за ивой прибрежной для купания уединились, так его сиятельства и не слышно. А Лизка то хохочет, то повизгивает, то наперегонки плавать подбивает. Во, замолкла. Там Александр Игоревич не утопил ли её часом? Что-то уж больно долго молчит.
А нет, прорезалась. Только уж не болтает — стонет. Сладостно, на выдохе, с каким-то восторженным ужасом. Этого Лука тоже наслушался, благо комната у него через стенку от опочивальни княжича. Что ни ночь — уснуть не дают. Молодость, да. Лизка-то и при сём действе рот на замке держать не может, а княжич нет — молчит, как обычно, только дышит трудно. Лишь иной раз слово бранное молвит и всё. Вот и теперь девка лопочет что-то бессвязно, будто просит о чём. Тьфу, бесстыдница. Накупались, стало быть.
Темников сидел на бревне, спиной облокотившись на ствол ивы что накренилась над рекой, и меланхолично курил трубку. В Петербурге уж давно вошло в моду нюханье табаку, только Александр за модой не гнался. Он и парик не носил, и одевался завсегда в чёрное, но насмешничать над ним никто и не думал — а ну как, обидится. А на обиды Темниковы всегда отвечали жёстко, так что дураков не осталось — вымерли дураки. Левой рукой княжич лениво перебирал влажные локоны устроившейся у его ног Лизки. Девка жмурилась под лаской, как сытая кошка.
— Может вольную тебе дать, — задумавшись, предположил Темников, — выдать тебя замуж, дело какое на тебя завесть. Трактир там, али ещё что?
— Нет! — резко вскинулась Лизка. — Не хочу!
— Чего не хочешь, то? Замуж, вольную или трактир?
— Ничего вот этого!
— Ну, чего-то ты всё-таки да хочешь? — недоумевал княжич. — Не бывает так, чтоб человеку ничего не нужно было
— Хочу, — покладисто ответила девка. — Вечность хочу. Вечность у ваших ног.
— То дурь холопская в тебе говорит, — недовольно засопел Александр Игоревич.
— Не, — не согласилась Лизка, — не холопская. Обычная дурь, бабья.
Княжич зло затянулся, сплюнул, вина глотнул из фляги, но так и не нашёл что ответить.
— Ну, а ты, Лука, что молчишь? — с видимым раздражением поинтересовался Темников. — Тоже о вечности задумался?
— Да что о ней думать, княжич, — криво усмехнулся Варнак. — Я ить свою вечность давно уж вам отдал. Даже два раза.
И он для верности продемонстрировал два пальца растопыренные римской цифрой пять.
***
Февраль 1742
Лука пробивался через сугробы как лось, бегущий от волчьей стаи. Почему-то обходить снежную целину по расчищенным дорожкам казалось ему невыносимо, мучительно долгим. Время, время, время! Билось у него в голове. Он будто заглатывал мгновенья с каждым вздохом и выпускал их паром в морозный питерский воздух. Будто пытаясь сожрать, уничтожить бесово время, которое разделяло его и карету на зимнем тракте.
Не получилось. Очень маленькие куски он отгрызал в своём безумном забеге, а нужно было больше, намного больше — день. Или лучше день с четвертью. Ещё лучше два дня или год. Только не восемь. Только не думать про восемь лет. И про один день не думать тоже. Восемь лет назад он не успел, день назад он не успел снова.
Лука знал, что он не виноват. Что по слову князя он обретался за городом. Плевать. Его не было возле кареты на зимней дороге день назад. Его не было на жаркой и пыльной сельской улице восемь лет назад. Он всюду опоздал. Посыльный от князя нашёл его в трактире Майера и Лука, глядя на его рябое лицо вдруг почувствовал кованый гвоздь под сердцем. Нет, он невесть сколько раз видел этого парня, но только сейчас понял, до чего же он похож на сына вдовы Матрёны, что прибежал в его кузню восемь лет назад. Не ошибся. Хорошие вести не приносят с такой-то рожей. И Лука сунул ему кулаком в эту рожу не за вести, а за удивлённый интерес, плавающий в голубых зенках. Это ведь для Луки — крах, разрыв, обессмысливание. А для него молодого, бесдолжного просто событие. Да необычное, странное, немного жуткое, как раз такое, чтоб с приятелями обтрепать, гордясь знанием и причастность. Как и для того — сына Матрёны коровницы. Восемь лет назад.
Он влетел тогда в кузню красномордый от бега, распаренный и прямо от порога заблажил:
— Дядька Лука, там Лушку вашу лошадью стоптали! Лука не понял сразу, взял клещами заготовку с наковальни степенно в горн её пристроил, и лишь потом, подрабатывая мехами, обернулся к парню.
— Ну? Орёшь чего? Нормально сказывай, что приключилось.
