— Ой, Ольга Николаевна, бедняжечка, — запричитала Дашка, — как же вы так?! Сильно больно?
— Отфтань, — отмахнулась Ольга, — нифего страфного.
Она приняла соответствующую её возрасту и положению горделивую позу и, высунув язык, свела глаза в «кучу» в тщетной попытке оценить масштабы трагедии.
Не удержавшись, Дашка прыснула в ладошку.
— Что! — деланно нахмурилась Ольга, но тут же рассмеялась сама. — Так ты рассказывать будешь?
— Об чём рассказывать-то, Ольга Николаевна, коль сказок вы не желаете?
— Вот же заладила — сказки, сказки! Нешто других тем нет? Сплетни слушать желаю, — хитро прищурилась барышня. — Поведай-ка мне, о чём девки в людской у Местниковых болтают.
— Ой, да о разном, — Дарья попыталась скрыть улыбку и даже в оконце на дорогу уставилась, — глупости всё больше на языках треплют. Ну, там о погоде, да о недороде.
— Дашка, — голос Ольги Николаевны посуровел, — накажу! Слишком много воли себе взяла. Знаешь, ведь, о чём спрашиваю — зачем юродствуешь?!
— Прощенья просим, барышня, — тут же сдала назад девка и моську состроила такую умильно-виноватую, что Ольга против воли заулыбалась.
— Сказывают, что сговорено уж всё, что к «Воздвиженью» сватов засылать будут. Приданое обсуждают, что ваш папенька приготовил, — понизив голос, принялась докладывать Дашка. — Ещё сказывают, что Вы с Ильей Константиновичем зиму в московском доме жить станете, а уж на лето в имение припожалуете.
— Вот же ж! Мне ещё ничего неведомо, а дворня Местниковых уж решила, где я Рождество праздновать стану.
— Так, а как же? — изумилась Дашка. — О вашей свадьбе уж, поди, лет пять разговоры ведутся. Да и неужто вы не рады?
— Отчего же, — в задумчивости прикусила губу Ольга, — рада. Наверное. Да мне и Настя то же сказывала. Представляешь, Дашка, она мне сызмальства как родная была, а теперь и вовсе — сестрицей станет.
— Золовкой, — поправила её девка.
— Фу-у-у, — Ольга Николаевна смешно сморщила носик, — слово-то какое противное, будто зола стылая, грязная. Нет уж, сестрица, и всё тут!
— Как скажите, барышня, — покладисто согласилась Дашка. По её мнению, младшая дочь Барковых как-то очень уж легкомысленно относилась к предстоящему замужеству. И это несмотря на то, что в девятнадцать лет впору обеспокоиться, как бы не остаться перестарком. Вот она бы на её месте… А ведь и верно!
— Ольга Николаевна, голубушка, а попросите папеньку, чтобы он меня вам отдал.
— Это как это? — затрясла головой Ольга. — Зачем?
— Ну, я же вам ладно прислуживаю? Вот, так и дальше стану. А вы меня с собой в Москву заберёте, зачем вам к другой девке привыкать, учить её там чему потребно.
— Да мне-то понятно зачем, — хмыкнула Баркова, — а тебе что дома не сидится?
— Так вы ж в Москву уедете, а там мож и в столицу переберётесь. И буду в красном сарафане с вами по городу гулять, в церкву, там, ходить, да и вообще…
— Да уж. Грандиозный замысел, — рассмеялась Ольга. — Ты, Даша, прям царь Македонский, тоже весь мир покорить хочешь своим красным сарафаном.
— Да нешто он в сарафане ходил, тот царь-то?! — изумилась Дашка. — Вот срамота-то.
— Ага, — давясь хохотом, подтвердила Ольга, — в сарафане и с веночком на челе. — Фу, — девку ажно передёрнуло от этой картины, впрочем, о Македонском она тут же забыла, продолжая гнуть свою линию, — так возьмёт-то с собой? Пожалуйста, Ольга свет-Николаевна. Я честно-пречестно послушной да верной буду. Вот ей же ей — не пожалеете.
— Ой, ладно-ладно, — замахала руками свет-Николаевна, — вот же ты расканючилась, как дитё, что на ярмарке леденчик клянчит. Возьму я тебя с собой, коль так приспичило. Не ной только. И вот ещё, а как же Гриша твой? Ужо его следом точно не потащу.
Аккомпанируя словам Ольги, за стенками кареты раздался залихватский пронзительный свист. Заметив недоумение в глазах барышни, Дашка выглянула в оконце.
— Ой, дураки-и-и, представляете, Ольга Николаевна, они там зайца гоняют.
Семья Барковых была не столь состоятельна, чтобы нанимать гайдуков[1], но пару здоровых парней Николай Олегович к дочери приставил. И как охрану и представительства для. Обрядили их в платье на немецкий манер, рожи побрить заставили, дубьём вооружили, да и наказали держать морду в вежестве, дабы достоинства дворянского не ронять. Нет, морду держать они научились — прохаживались по подворью гоголями да взгляды, восхищённые от теремных девок ловили. Но так и остались в душе великовозрастными деревенскими лоботрясами, которым что зайца высвистать, что барышню сопроводить — всё едино.
— И скажите, матушка Ольга Николаевна, на што мне энтот Гришка?
— Не льстись, Дашка, сверх меры, — с деланной строгостью одёрнула её Баркова, хотя было заметно, что подобное обращение ей приятно, — прям уж «матушка». Чем тебе Григорий то не угодил?
— Да всем хорош, — согласилась Дарья, — и на лицо пригож, и статью не обижен. Да только доблести-то в нём токома за зад хватать да на сенник тащить. Простите великодушно на худом слове, барышня. Вы меня лучше в Москве аль в Питере за управляющего домом выдайте, иль ещё за какого-нибудь мужа дельного.
