— Так как так выходит, — не унимался настырный гайдук, — что княжич возрастом мал, а не по виду, не по делам его об сём и не догадаешься?
Лизка задумалась, на небо чернеющее посмотрела, на кусты заснеженные оглянулась, дескать, не идёт ли кто.
— Ох и опасные речи ты, Гриня, вести замыслил, — укорила она парня. Ой опасные. Но я скажу, коли интересно. Только ты уж побожись что знания сии с тобой и помрут — никому чужому не переданные, а то ни тебе, ни мне несдобровать. И вы, дядька Семён, побожитесь також.
По лицу Семёна было видно что никаких секретов слушать он не желает, а желает оказаться подальше отсюда, и чтоб напарника дурного да болтливого ему на что путящее заменили. Но Гриня так истово закрестился и с таким восторгом на рыжую уставился что, пришлось и ему пообещать разговор сей в тайне сохранить.
— Знание это, — понизив голос до шёпота, начала рассказывать Лизка, — не из запретных, конечно, но владеют им лишь рода древние да могучие. И говорить об том не любят. Я и сама-то случайно прознала. Вот скажи, Гриня, ты видал что на гербе Темниковых намалёвано?
— Так лиса же, — немного растерялся гайдук.
— Именно! — воздела перст к небу Лизка, — И у всех старых семейств какая-никакая животина на гербе имеется. Геральдическая называется, потому что особая. В чём особая спросишь? Так и это не секрет. Ты вот о царях-братьях слыхал, ну тех что Рим-город основали.
Гриня одновременно покачал и покивал головою. Так что и непонятно было, то ли слыхал, то ли предлагает дальше рассказывать на его осведомлённость внимания не обращая.
— А знаешь ли ты, Гриня, что царей сих волчица выкормила? Сосцами своими.
— Да ты что?! — удивился парень, — как такое возможно?!
— А вот так, родный, вот так. А как со зверем договариваться простому люду, ну и дворянам тем что из новых, не ведомо. Сие тайна великая есть. Оттого у родов что поплоше никакой скотины на гербах и не намалёвано, токма люди да вензеля непотребные. Но звери те, геральдические, в поколении только одного выкормить могут, потому и берегут их для наследников. И вот это всё, что ты о его сиятельстве говорил, с тем молоком тварным человеку и передаётся.
— Так что ты сказать хочешь, — что княжич тоже… того?
— Я?! — удивилась Лизка, — Я ничего сказать не хочу, это ты без умолку языком мелешь.
— Погоди, — ухватил её за рукав Гриня, — а как же птицы?
— Какие ещё птицы?
— Ну те что на гербах бывают. Орлы там, али соколы.
— Вот же ты тёмный, — снисходительно глянула на него Лизка, — нешто про птичье молоко не слыхивал?!
В этот момент, дядька Семён, что допреж лишь глаза пучил, да мордою краснел, не выдержал и расхохотался, рукавицами по коленям хлопая.
— Ну ты молодец, рыжая, — всхлипывая, одобрил он, — такой ерунды наплела что у малого те мозги что, ещё были в кукиш завернулись.
— Откель там мозги, — Лизка зло глянула на, растерянно хлопавшего глазами Гриню, — ты, дядька, поучи-ка дурака лучше, пока ему язык, за болтовню пустую, не отрезали. А ты, Григорий, запомни накрепко: княжич таков как есть оттого что господь его любит и талантами за то награждает. И повзрослеть ему рано не от хорошей жизни довелось.
Девка развернулась и по расчищенной от снега дорожке зашагала к господскому входу, а в спину ей долетело обиженное — «А чего дурак-то». Уже внутри, у лестницы она остановилась, дождалась пока хлопнет входная дверь, и не оборачиваясь, обратилась к подошедшему сзади, — Не нужно следить за мной, дядька Лука. Я скорее язык себе отгрызу чем Александру Игоревичу навредить надумаю.
Лука лишь хмыкнул на это, и к кухне повернул. А Синицам его сиятельство мельницу поставить всё-таки дозволил.
Октябрь 1748
Тук, тишина, тук, тук, опять тишина. Стукот этот раздавался не у двери — будто на дворе что-то хлопало. И звук ещё такой странный — вроде удара но с каким-то подчавканьем. Точнее и не скажешь. Именно этот звук и разбудил Ольгу. Она поморгала немного сосредотачиваясь, да день вчерашний в памяти восстанавливая, а после радостно улыбнулась. Потому как всё было хорошо. Так бывает, очень редко но бывает, когда сначала всё хуже некуда, но потом возвращается как было. И от этого становится удивительно хорошо.
Первыми вести о гибели княжича конечно же слуги принесли, от других таких же наслушавшись. А там и благородные господа подтянулись — пособолезновать, да головою покачать сокрушённо. Дескать, вот ведь беда-то какая! И кто бы подумать мог? А у самих в глазах никакого сочувствия-то и нет. Там у них, нет не злорадство даже, а любопытство скорее. Такой вот болезненно-предвкушающий интерес. Мол, а как Барковы с этой напастью справятся? Так высоко взлететь хотели, а их на взлёте подстрелили, как теперь-то выкручиваться станут. Куда дочку пристроят, что и невестой побыть не успела, а уж вдова?
