Ольга Николаевна ранее так далеко из дому никогда не забиралась, и оттого поначалу всё ей казалось чуждым да пугающим. Но потом ничего, пообвыклась и из оконца уж выглядывала с любопытством и, даже, нетерпеливым предвкушением. Беременность в пути ей совсем не мешала, казалось что, выбравшись из поместья, Баркова все невзгоды и недомогания там оставила, с собой лишь хорошее прихватив.
Ноябрьский холодный дождь, сменяющийся снегом, и подмёрзшая грязь дороги всячески затрудняли путь, но Ольга этого не замечала. В карете холода не чувствовалось, а рыжая болтовнёй своею заставляла и вовсе забыть о времени.
Ох, о чём только Лизка не сказывала. И так складно у неё всё выходило, так забавно да весело что, громкий девичий смех даже ворон нахохлившихся с голых веток спугивал. А ведь, коли подумать, то ничего весёлого девка не говорила, и истории те опасными были, трагичными и страшными даже. А вот, поди, ж ты! Смешно, и всё тут. Не иначе талант такой у Лизки имелся — всё тёмное и мрачное в рыжее да забавное обращать.
А уж княжич, в её побасенках, и вовсе иными красками рисовался, яркими, не привычными. Будто совсем про другого человека девка сказывала — весёлого озорного и не знакомого. И дивно сие было, и не верить Лизке ни какого резону не находилось. А ещё надежда у Ольги теплилась что, Темников вот такой и есть как Лизка сказывает. Нет, так-то она получила всё о чём только помыслить можно. И семью богатую да влиятельную, и мужа уважительного и надёжного. Безопасность и уверенность, казалось бы, чего ещё желать? А вот, поди, ж ты! Желалось. Чего-то неясного, не высказываемого, чему и сама Ольга определения подобрать не смогла бы, но... Желалось.
На тракт они вывернули где-то за Подберезьем, так что Ольге не удалось полюбоваться древним Новгородом, да и в иные крупные поселения заезжать избегали. Княжич нарочно вёл их какими-то козьими тропами, не езжими и не хожими, а на ночлег они останавливались в деревнях и придорожных трактирах. Впрочем, чем ближе к столице, тем многолюднее становилось на тракте, тем крупнее и обустроенее выглядели постоялые дворы, и тем напряжённее вёл себя Темников. И Лизка, не прекращая болтовни пустопорожней, нет, нет да и выглядывала в оконце, взглядом внимательным окрестности окидывая. Ольга подмечала, конечно, такие изменения в повадках. Подмечала, но ничего не спрашивала, здраво рассудив, что сами упредят коли надобно будет. А так, суетой да вопросами нервными, только людей от дела отвлекать, а пользы пшик один. Ну и, чего скрывать, нравилось Ольге что есть кому о ней позаботиться, и что люди эти с любой бедою управиться в силах. Так и ехала, беспечно по сторонам глазея, да Лизкин трёп слушая.
А под Тосной, на днёвку в постоялый двор, завернув, они на встречу нежданную нарвались.
Покуда княжич с Лукой внутри за постой договаривались, Лизка помогла Ольге из кареты выбраться и во дворе крутилась, ноги разминая. И, надобно ж такому случиться, в этот час ещё один экипаж подъехал. Этот со стороны Петербурга двигался, навстречу выходит. Дверца кареты приоткрылась, выпуская сизые клубы табачного дыма, а следом за ними на тонкий слой снега молодой дворянин выпрыгнул, в форму лейб-гвардии Преображенского полка одетый. Гвардеец, раздражённо выбил трубку о каблук, и гаркнул внутрь кареты, — «Прошка, ступай обедом озаботься. Как поедим — дальше тронемся». И прошёлся по двору, потягиваясь и по сторонам зло зыркая. А после Лизку увидал. Остановился резко на полушаге, замер на мгновенье и вперёд рванул, к рыжей. Ольга только пискнуть успела, упреждающе, как здоровяк сей развернул девку к себе и, ухватив за грудки, трясти принялся. Баркова оглянулась растерянно, в поисках подмоги, но гвардеец уж прекратил мотылять Лизкою из стороны в сторону, и обнял её, облапил да к себе прижал.
— Ох, пусти, твоё благородие, — прохрипела девка, — рука! Больно!
— Лизка! — проорал благородие, — лахудра рыжая, ты жива?!
— Да теперь уж и не знаю, Павел Ильич, в голове какое-то кружение сделалось. Видать помираю.
— Я те помру! — бушевал здоровяк, — Я те так помру, зараза, что слово сие непотребное навек забудешь.
И по-новой Лизку в объятья ухватил, но уже осторожненько.
— С рукой что?
— Да пустое, — занозила чуток по неуклюжести своей извечной.
— Сашка-то, жив? — зачем-то понизив голос, поинтересовался Павел Ильич.
— Пф-ф, скажете тоже, — фыркнула рыжая, — что ему сделается, собутыльнику вашему. Вона в трактире с Лукою снедь заказывают.
— Прошка, — вновь заголосил благородие, — животное ленивое, ну-ка мухой в трактир, и чтоб всё вино которое там имеется у меня на столе было.
— А пожрать? — возмущенный голос прозвучал из кареты, и на божий свет явилась заспанная, небритая рожа.
— Пёс с нею, с едой, — категорично отрезал гвардеец, — Темников живой, представляешь, Прошка! А мы хоронить его едем.
— Дык лошадок-то распрягать, штоль? — подал голос невзрачный мужичок, сидящий на козлах.
— Распрягай, — барственно махнул рукой здоровяк, — мы теперь дня три никуда не тронемся.
