Сырой Питерский воздух, несколько остудил разгорячённое чело Павла и хмель понемногу начал сдавать свои позиции. Впрочем, Востряков понимал что это ненадолго, потому заторопился домой, надеясь успеть к тому времени как его окончательно развезёт.
Срезая углы, и время от времени заплетаясь неверными ногами, Паша упорно продвигался к намеченной цели, покуда из уличной тени не выметнулись ему наперехват две тени. В книгах, что довелось ему читать (а надобно заметить, что к этой забаве Востряков был равнодушен) злодеи, обычно, сначала разговоры разговаривали. Ну, там — «Жизнь или кошелёк» ещё что ни будь в том же роде. Но то у них, в Европах. Петербуржские же ребятишки Ваньки-Каина[1] разговорами брезговали, всякой трепотне дело предпочитая.
Как бы не был пьян, Павел Ильич а среагировать успел правильно — отпрыгнул в сторону, да шпагу на свет божий выдернул. Только душегубцев тех не двое оказалось, третий, что до поры в тенях прятался, вынырнул нежданно, и дубинкой по руке Вострякова перетянул. Да так что аж пальцы хрустнули, а шпага, звякнув жалобно, в сторону отлетела. Те двое, что первыми обозначились, тоже труса не праздновали, и, сблизившись в ножи его приняли.
Какое-то время, молодому Преображенцу отмахиваться удавалось, руками от лезвий закрываясь, но потом он ухватил одного из нападавших и, прикрываясь им, прочь из проулка пятиться принялся. Понадеялся Павел Ильич на силу свою, да зря. Детина, что в захват ему попал, тоже крепость телесной не обижен оказался. А Востряков, мало что пьян, так и руда из порезов, далеко не тоненькой струйкой, выбегала. Почувствовал он как руки слабеть начали, как холодок неприятный по хребтине подниматься стал, да искорки синенькие в глазах увидел. И так обидно ему вдруг стало, так неправильно показалось смерть принять не в сшибке честной, а от каких-то татей заугольных, что рванулся Востряков изо всех сил, рванулся да не вырвался.
Но вот, когда перед глазами и вовсе темно сделалось, прямо над ухом выстрелом грохнуло, и эхо по переулку загуляло. А душегубец, в руках Павла обмяк и на него завалился. Дальнейшее Востряков урывками помнил, вроде драка ещё продолжалась какое-то время, потом его тащили куда-то, перевязывали да ворочали, но кто это был и откель взялся неведомо.
В себя Павел Ильич поздним утром пришёл, в состоянии изломанном. Мало того что пострадал в драке изрядно, так тут ещё и похмелье противное, глотку сушит да дрожь по пальцам запускает. Или то от кровопотери? Да пёс его знает! Востряков разлепил глаз и осмотреться попытался. Ну что сказать, выхаживали его явно не в лачуге. Опочивальня светлая, высокая, богато украшенная. Бельё на кровати батистовое тонкое, и пахнет приятно. Хозяин сего великолепия явно не бедствует. Значит деньгами отдариться не получится. На краю зрения тень мелькнула, не один он, выходит, в комнате.
Востряков попытался губы разлепить да попросить воды, но лишь сип издал невнятный. Впрочем, его поняли.
— Опамятовались никак, ваше благородие? — произнёс ласковый девичий голос, — А вот мы вам водицы сейчас.
К губам страдальца прикоснулся холодный металл кубка и живительная влага потекла в иссохшее горло.
— Благодать! — восхитился Павел Ильич, ощущая, как душа возвращается в бренное тело, — Кто ты, спасительница?
— Лизка я, — подробно объяснила незнакомка.
— Угу, — принял к сведению Востряков, — а как звали достойного мужа которому посчастливилось вашим, Лизка, батюшкой оказаться.
— Так, Тимоха же, Синица, — как о чём-то само собой разумеющемся сообщила Лизка.
— А вот скажите, к примеру, любезная Елизавета Тимофеевна, где я?
— У меня в гостях, — послышался хриплый голос от двери.
Востряков заморгал, силясь прогнать туман из глаз и рассмотреть своего благодетеля. Получилось. У входа в опочивальню стоял здоровенный седой детина с рожею свирепой и благородными чертами не обременённой. Совсем не так представлял себе Пашка Востряков своего спасителя. Он перевёл взгляд на ту что поила его водою, — улыбчивая мордаха вся в конопушках, рыжие патлы, не убранные в косу, а болтающиеся как господь управит. И, отчего-то знакомые, лисьи глазища, с рыжей радужкой в тени рыжих же ресниц.
— Здесь я сударь, — послышался всё тот же хрип с другой стороны кровати, — позвольте представиться: наследный княжич Темников Александр Игоревич.
— Рад знакомству, — привычно отреагировал Востряков, поворачиваясь, и, неожиданно для себя хохотнул.
Княжич, недоумённо, вздёрнул, и без того приподнятую шрамом, бровь.
— Что-то смешное?
— Прошу прощения, — исправился Павел Ильич, и снова хохотнул, — просто я вас на поединок вызвать собирался.
— И-и? — продолжал недоумевать Темников, — Выздоравливайте, да и вызывайте на здоровье. Что мешает?
— Да как-то, — смутился Востряков, — вы же мне жизнь спасли, теперь неуместно выйдет.
— Ой, да бросьте вы, — надменно выпятил губу княжич, — с каких это пор, спасение жизни стало мешать брюхо вспороть спасителю?! Ну, и чтоб вам легче стало, так ваших противников я не трогал. Даже шпагу не обнажал: больно надо было, честную сталь о всякое отребье пачкать.
