Казалось, что не осталось в Счастливой и её окрестностях такого места, где бы вначале полиция, а потом еще и военные, не побывали. В каждый сарай заглянули, в каждый колодец — нет нигде, как сквозь землю провалилась. Ну не могла же она в лес пойти, до него километров пять, но решили и лес обыскать.
Только на четвертый день случайно нашли Сашино тело, почему-то в мешке. Лежало оно у Игната в сарае, где уже все сто раз пересмотрено было, и не было ни одной дощечки, ни одной тряпочки, чтобы под нее не заглянули, а вот ведь, просмотрели, получается.
Старший полицейский покачал головой:
— Нет, не просмотрели, а подбросили его нам!
И разделилась Счастливая на два лагеря: большинство говорит:
— Ага! Все-таки Игнат это!
А меньшинство сомневается, что может полиция и права, тогда те, которые против, свой аргумент выдвигают:
— Тогда чего же его не отпускают?! То-то же! — и нечем стало меньшинству крыть.
Хоронить Сашу долго не отдавали, плевали они на чувства родителей, получается, но зато убийцу нашли, правда это уже и неважно было, но оказался не Игнат, что тоже в Счастливой всем не понравилось.
— Не пустим в деревню извращенца! — кричали бабы, а оставшиеся мужики обещали Игната порешить, если вернется, потому он и не вернулся, ушел жить в психоневрологический интернат.
Хоронили Сашу в том самом платье, розовом с блёстками, что Вера все к себе в шкаф перевешивала, она его не надела ни разу, зато Саша поносит. В последнюю минуту подбежал к гробу Витька и сунул туда чашку с принцессой, потому что Сашина она.
Вот и всё.
А нет, не всё. Убийцу и насильника нашли, конечно же. В Счастливой очень все удивились, когда вдруг другой водитель стал возить детишек в школу, потому что дядю Толю арестовали. Осудили его на двадцать лет. Прокурор просил пожизненное, но судья пожалел, потому что дядя Толя, сильно выпивший тогда был, и характеристики с работы у него отличные.
А вот теперь точно всё.
Я всё смотрела на экран телефона в упор, гипнотизируя время, но Светка не появлялась. Мы встречаемся с ней перед школой на углу наших улиц, Тимирязева и Серафимовича, каждый день уже семь лет с тех пор, как меня перестала водить в школу бабушка. Я помню, чего стоило уговорить родителей разрешить мне ходить самой. Бабушка хваталась за сердце и демонстративно пила капли, папа тянул свое неизменное в любых сложных случаях: «Нууууу, не знаю…», а потом добавлял как всегда: «Решайте без меня!», но мама твёрдо сказала: «Ты уже взрослая, просто будь внимательной на дороге и, конечно же, не разговаривай с незнакомыми». Я замечала еще с месяц, как бабушка крадется за мной, прячась за деревьями как заправский шпион, а потом то ли она сама успокоилась, то ли мама ей запретила, но больше я ее не видела. И мы стали ходить со Светкой, и как-то незаметно наша общая дорога в школу нас подружила, потому что считалось, что больше у нас не было ничего общего. Светка — задира и троечница, я — тихоня и отличница, Светка — красавица, я — «для нас красивее всех на свете», как говорит мне мама, ну вот что ей стоит пропустить слова «для нас», но бабушка всегда добавляет, что главное не красота, а ум, и становится понятно, что они обе имеют в виду. У Светки нет отца, у меня есть, но разницы особой я не замечаю, мой занят… не знаю, чем он занят, но это и не важно, но, когда он даже просто лежит на диване и смотрит телевизор, он занят. Еще у Светки есть брат, старший. Вот это опция, которая точно для меня не доступна, я в семье одна и раньше мечтала хотя бы о ком-то младшем. Светка сказала, что это я — дура, потому что брат — это совершенно не так здорово, как я себе напридумывала, и посоветовала меньше просить родителей сделать еще кого-то. А, и да, Светка про всё это знает, в отличии от меня, ну вы поняли, про что — про это.
А еще я вначале звала Светку Светой или Светланой, потому что в нашей семье мы так никого не называем, но Светка попросила называть ее так, как она привыкла, и я себя пересилила и стала говорить так, как она просит, мне же не тяжело.
Время приближалось к критическому, еще чуть-чуть и мы опоздаем в школу. Я опять написала ей на вайбер: «Ты где?». Там уже висело два таких же сообщения от меня, всё так же непрочитанных и не отвеченных.
— Ты мне не звони, — попросила меня как-то Светка, — мать не любит, когда я вишу на телефоне, психует. Если что надо, пиши, я увижу и отвечу. Но я все равно позвонила. Гудок шёл, но мне так никто не отвечал. Наверное, не слышит, решила я, и набрала опять. На этот раз после трех гудков вызов сбросили. Я расценила это как хороший знак: Светка уже бежит на место встречи, увидела, что я звоню, но отвечать не стала, потому что скоро будет. Но я ошиблась.
В класс я вбежала после Элеоноры Аркадьевны, нашей «англичанки». Прошмыгнула к своему месту, пискнув под нос «Эскьюзми!». Элеонора подняла удивленно соболиную бровь, но промолчала. Весь урок я посматривала украдкой на телефон, но сообщений от Светки не было.
