Девочка в кроличьей шубке позвонила Роману Александровичу Африканову в понедельник вечером, 4 декабря 2017 года, и сообщила, что утром не стало ее отца. Хорошо, что Сашка был дома, а не гостил у тети Лены. Ромка поставил на стол графин с водой и два стакана и начал рассказывать Сашке все с самого начала, с того, как 40 лет назад он возвращался домой в метро и ему улыбнулся счастливый молодой человек. Он рассказал о том, как этот человек любил свою семью, носил прическу «каре» и полосатые расклешенные книзу брюки, как он приучил Ромку ходить на заводские вечера отдыха с танцами. Потом Ромка вспомнил, как его друг читал стихи Евтушенко на концертах самодеятельности, как он жалел, что не успел съездить в Москву в Театр на Таганке, пока там играл Высоцкий. За вторым графином речь пошла о том, что Володька Петренко вовсе не мечтал проработать всю жизнь на Кировском заводе, хотя происходил из заводской династии. Ромку это удивляло, потому что для Ромки завод был страстью и смыслом жизни, и именно это больше всего привлекало Володьку, который имел много друзей, но Ромку уважал и ценил больше остальных. Ромка и сам это чувствовал, и девочка в кроличьей шубке только что сказала то же самое.
Уже за полночь речь пошла о том, что кто-то может перестраиваться, а кто-то – нет. Вот Володька смог найти свое место вне завода, да, не сразу, но смог. А он – Ромка – нет. Да, он и не хотел, да, Володька называл его костным и говорил, как и мать когда-то, что в одну реку нельзя войти дважды, и что нет уже той реки, которая текла в заводские ворота каждое утро, что остался от нее лишь тонкий ручеек, да и тот скоро пересохнет. Наверное, если бы не материнская прививка, Ромка бы спился. Да, он костный, он не понимает, как можно бросить родного человека, тем более, когда он болен. Завод был для Ромки родным человеком. А вот Володька любил только конкретных людей: жену, детей, друзей, а все остальное было для него не важно. Да, они разные, и у каждого, как говорила мать когда-то, свой кусочек правды, но они были лучшими друзьями. Были… Завтра, послезавтра или через несколько дней он будет прощаться с другом, который не сможет ему ничего ответить, не сможет как раз тогда, когда этот ответ так нужен. Африкановы жили все в той же комнате заводского общежития на 13 этаже, только само общежитие стало называться многоквартирным жилым домом. Ромка смотрел в окно на Володькин дом и плакал. После матери за 40 лет ему не пришлось никого хоронить. Дядя Стася умер в Америке. Все остальные живы, даже родители жены, ставшие старейшими обитателями гигантской, но сильно поредевшей коммуналки на Обводном канале.
«А ты так представлял себе свою жизнь, когда только начинал ее?» – вопрос Сашки прозвучал в тот момент, когда Ромка, наконец, захотел спать, передумав все свои тяжелые мысли. Вопрос был сложный, неожиданный, Ромка никогда об этом не думал, и сейчас ему так сильно хотелось спать, что казалось, будто всю комнату, все предметы, и стол с графином, заметает белым снегом, и от этого глаза его ничего не видят. Но Сашка ждал ответа. Ромка хотел сказать: «Давай не сейчас», – но взял себя в руки и начал думать. Выяснилось, что он не представлял свою жизнь никак, просто каждую минуту он делал то, что считал нужным и правильным. И каждую свободную ото сна минуту он думал о том, что он делает, потому что боялся ошибиться. «Но ты счастлив?» – в этом Сашкином вопросе было столько искреннего интереса к отцу, что Ромку это удивило и отогнало не только сон, но и все тягостные и горестные раздумья. Он сосредоточился на вопросе, потом решил уточнить:
– Что значит «счастлив»?
– Ну, это такое простое слово, как любовь. Говорят, если ты счастлив или любишь, то ты всегда скажешь «да», а если начинаешь уточнять, значит «нет».
– Я не согласен.
– С чем?
– С тем, что я не счастлив и не люблю.
Сашка улыбнулся. Ему нравилось наблюдать, как отец думает, а не просто вспоминает или произносит давно обдуманные и выстраданные слова. Неожиданно в разговор вступила мать, которая весь вечер молча сидела за столом и вздыхала. Она никогда не испытывала большой симпатии к другу своего мужа. Инженер Петренко казался ей легкомысленным. Но она была благодарна ему за графин с водой вместо водки. На вопрос сына о счастье мать ответила твердо и решительно:
– По-моему, честный человек имеет право быть счастливым.
– А несчастным?
– Нет.
– Почему?
– Потому что чистая совесть – это счастье.
– Значит, ты счастлива? – Сашка смотрел на мать так же твердо и решительно, как она вступила в разговор.
– Я – нет.
Сашка ждал объяснений, но мать вдруг опять обмякла, ее лицо приняло всегдашнее выражение озабоченности домашними хлопотами, она принялась вздыхать и ждать, когда мужчины наговорятся, чтобы лечь спать, как будто бы она ничего и не говорила. Сашка был в растерянности, но тут медленно, осторожно подбирая слова, заговорил отец:
