— Аргор платит по своим долгам, — жестко оборвал его Ортхэннэр. — Разве был справедлив Хэлкар, сжигая ваши храмы вместе со жрецами, вырезая города до последнего человека? Почему тебя удивляет, что для него самого нет справедливого суда?
— Он искупил свою вину, — с гневом вскинул голову военачальник Ханатты. — И это — не одни лишь мои слова. Мой народ не простил Хэлкара. Но Хэлкара больше нет, а Аргор давно уже стал одним из нас. Ему верят, за ним идут…
Он вдруг резко замолчал. Застыл, пораженный какой-то новой мыслью. Ортхэннэр молчал, не торопя его. Только в светлых глазах плескалось — сочувствие и затаенная, глубоко спрятанная боль.
Керниэн медленно, очень медленно повернулся к майа. И едва заметно вздрогнул Ортхэннэр, взглянув в его глаза — слепые провалы, до краев переполненные осознанием и виной.
Показалось вдруг — уже было…
Миг — и ушло наваждение. А Керниэн уже пытался улыбнуться — криво, горько:
— Прости. Я понял, о чем ты… Да… ты прав. Это подлость. Посланник… Я не знаю, что мне делать. Судьба моей страны — или судьба Аргора… И выбор — на мне? Неужели нет другого выхода…
Саурон странно взглянул на него. Взглянул — и тяжело прикрыл глаза. Лицо его вдруг дрогнуло, словно от боли.
— Ты можешь просто не выбирать, — тихо откликнулся после долгой паузы. — Ведь ты не вправе приказывать ему…
Керниэн отвел взгляд. Застывшее лицо, застывший взгляд… А Ортхэннэр хотел — хотел и не смел — крикнуть, разорвать эту страшную тишину: «молчи, не делай этого с собой!»
Хотел.
Не смог.
— Я не могу обречь свой народ на гибель, — безжизненно проговорил принц Ханатты после долгого, тягостного молчания. — Прости, Посланник. Наверное, в этом и впрямь некая высшая справедливость — мы оба платим по своим счетам… Его расплата подошла к концу. Моя — только начинается. Ты прав — я могу просто позволить ему… делать это дальше. Но разве это не будет тоже — предательством?
Ортхэннэр задержал дыхание: сжалось что-то в груди, прошило ледяной иглой. Улыбнулся — сочувственно, устало. На миг мелькнула в улыбке глухая, неизбывная тоска.
…Мелькнула — и исчезла, словно и не было ничего.
— Это твое право, принц Керниэн. Я не осуждаю. — прикрыл тяжело глаза. Прошептал едва слышно:
— Не стоило мне заставлять тебя выбирать… Прости, принц. Жестокий выбор… И он не твой. Я показал Хэлкару себя, я отправил его в Ханатту. И решать его судьбу — только мне.
Повернулся и медленно, словно слепой, вышел из шатра.
«Что я наделал, Тано… Ошибка, снова ошибка. Вот и еще одна душа сломалась — из-за меня. Неужели с тобой было так же? Неужели — тогда, тысячелетия назад — ты так же мучился всего из-за одного неверно сказанного слова, которое уже нельзя, никогда нельзя будет исправить?.. Что мне делать, Тано?»
Керниэн догнал его уже возле шатра хэттана.
— Я надеялся, что увижу тебя здесь, Посланник, — глухо произнес он, не глядя на Саурона. Помолчал. — Ты не жалеешь, что отправил его в Ханатту?
— Разве он мало сделал для Ханатты? — тихо откликнулся тот.
— Я не об этом, ты знаешь.
— Знаю. Повторю: разве он мало сделал для Ханатты? Вы уже не видите в нем убийцу-Хэлкара. А значит, все было не зря. Он сумел вернуть себе свою душу…
Керниэн покосился на него. Хотел было что-то ответить, приоткрыл рот… И — промолчал.
Короткий путь закончился у простого походного шатра. Из темноты слаженно шагнули бдительные стражи: после недавнего покушения принц удвоил охрану хэттана; тот не протестовал.
Керниэн молча махнул рукой, приказывая занять пост на подходах к шатру. И, кивнув Саурону, первым вошел внутрь.
Аргор не спал, но звук шагов и шелест откинутого полога не сразу вырвали его из тяжелого, мучительного полузабытья. Медленно, словно даже для такого простого действия требовались огромные усилия, он открыл глаза. Повернул голову к поздним визитерам. И, не меняясь в лице, неторопливо поднялся на ноги.
Попытался подняться. Руки вдруг подломились: упал обратно — неловко, тяжело. Стиснул зубы; на белом, в синеву, лице ни единой эмоции, лишь в глазах — невыносимая, невозможная для смертного боль. Вскинул руку, останавливая рванувшегося на помощь Керниэна. Оперся ладонями о жесткую постель.
Пошатнулся.
Встал.
— Повелитель, — неестественно спокойный голос прозвучал глухо, словно ему было тяжело говорить. На Керниэна он не смотрел.
…Все уже было сказано. Не о чем, незачем говорить.
Ортхэннер на миг опустил веки — не смотреть в эти выцветшие, смертельно усталые, до краев, словно звездным светом, переполненные болью глаза…
«Прости меня, ученик мой, этот урок оказался слишком жестоким. Возможно, стоило остановить тебя, не позволить сотворить это с собой… Но — хватило бы тогда у тебя сил, чтобы выдержать последнее испытание? Хватило бы воли вернуться назад, из-за Грани, которая так манит тебя обещанием свободы и искупления?.. Я не знаю этого. Быть может, своим молчанием я погубил тебя. Быть может, удерживая живую душу в давно мертвом теле, ты потерял слишком много сил и, шагнув за грань, просто не сможешь вспомнить, кто ты и почему пошел на эту жертву.