— У меня двое сыновей, — оборвал его «…» с холодным гневом, — и оба сложили головы на стенах «…», не посрамив своей чести. Ты же, предатель… Я жалею, что не удавил тебя в колыбели собственными руками.
…Он брёл пустыне, словно слепой. Солнце жгло его непокрытую голову, горячий ветер, метущий песок, иссёк его лицо, горло сжигала жажда. Он был почти рад этой боли: не исправить содеяного, никогда не исправить, но, хотя бы — искупить… Он шёл, не видя перед собой пути, помня лишь одно: он должен дойти до Крепости Ночи. Должен представить перед Повелителем. Должен рассказать обо всём, чему стал свидетелем, поведать о своём предательстве — и принять из его рук заслуженную кару.
— Брат, подожди! — Денна шёл к нему быстрым решительным шагом, и по потемневшему лицу его было понятно, что разговор будет непростым.
Аргор долго молчал, глядя на Защитника.
— Он ищет смерти, Денна, — наконец глухо бросил он. И, помедлив, закончил невесело. — И найдёт. Но уйдёт он непрощённым, мучаясь своей неискупленной виной. Неужели ты веришь, что гибель в бою, пусть даже доблестная, поможет ему забыть слова собственного отца? Не «…» — он сам осудил себя за предательство, и не примет прощения ни из твоих рук, ни из рук Повелителя. Разве ты не видишь — ему не нужна уже жизнь? Ничего уже не нужно, кроме искупления и забвения?
Он помолчал. А потом, не глядя на побратима, хмуро закончил:
— Если ты не понимаешь этого, значит, я сам убью его. Сейчас. Когда он знает, что это — кара, и готов поверить в возможность искупления вины собственной кровью.
Денна гневно открыл было рот, чтобы возразить…
Но почти тут же обречённо опустил плечи.
— Я понял тебя, брат, — с горечью откликнулся он. — Прости меня, мне стоило понять это сразу. Я сделаю то, что должен.
— Если я прощён, почему мне запрещают участвовать в битве?! Я пленник? Ты сказал, что не видишь за мной вины, Повелитель — но даже рабы имеют больше свободы, чем я! Позволь мне сражаться, или убей — но не запирай меня, как неразумного ребёнка! Иначе, клянусь, я найду способ покончить с собой — быть может, хоть это поможет мне если не смыть позор, то хотя бы сохранить каплю чести!
А «…» замер, сжав руки в кулаки и глядя на Ортхэннэра с яростью отчаяния.
— Я предатель, я знаю это — так казни меня! Или — дозволь сражаться вместе с остальными!
Ортхэннэр ничего не ответил. Только опустил голову, глубоко задумавшись. На лице его мелькнула боль.
— Повелитель… — встревоженно окликнул Аргор, тревожно нахмурив брови. Не договорил, остановленный тяжёлым, острым взглядом Ортхэннэра.
Ортхэннэр тяжело молчал, склонив голову и не глядя ни на кого из присутствующих.
— Да будет так, — наконец, едва слышно промолвил он. Поднял голову, с болью взглянув на юношу. — Я дам тебе смерть, «…».
— Нет! — слабо вскрикнул самый юный из назгулов, седой юноша с серыми, в зелень, глазами. Ортхэннэр бросил на него сочувственный взгляд — и, сгорбившись, отвернулся.
А Ханаттанайн, словно только и ждал этих слов, с готовностью рухнул на колени. На лице его вспыхнуло исступлённое, страшное в своей искренности облегчение.
— Спасибо, Повелитель… — почти со стоном выдохнул он.
Послы передёрнулись, словно от озноба. Беспомощно шагнул было вперёд Элвир; замер, остановленный тяжёлой ладонью Аргора. Рывком оглянулся на побратима, моляще вглядываясь в его лицо… И, прочитав ответ в его потемневших глазах, обречённо сник.
Ортхэннэр ударил так быстро, что никто не успел заметить самого движения. Только вспыхнул солнечный луч на клинке, а миг спустя на тёмные мраморные плиты хлынула алая кровь.
«…» без стона запрокинулся назад, на руки подскочившему Денне. Бледное до прозрачного лицо вдруг стало очень спокойным, безмятежным; боли он, казалось, не ощущал.
А лицо Тёмного Властелина, наоборот, побелело, дёрнулись плотно сжатые губы, словно в немой муке.
Встревоженно переглянулись назгулы, словно без слов понимая, что происходит. Элвир молча кусал губы; в светлых глазах металось страдание, побелевшие пальцы стиснулись в кулаки. Казалось, лишь лежащие на его плечах руки Короля не позволяют ему броситься вперёд, остановить творящееся безумие.
Припав на одно колено, прямо в багровую лужу, Ортхэннэр с тихим звоном положил меч рядом с собой и, потянувшись вперёд, мягко опустил ладонь на лоб умирающего.
— Ты искупил свою вину, «…», — глухо прозвучал в мёртвой тишине его горький голос. — Твой отец ждёт тебя у края тропы, что уведёт тебя за Грань. В гневе он отрёкся от тебя, но примет тебя обратно с радостью, ибо ты совершил ошибку, но собственной кровью оплатил её, и нет на тебе больше клейма предателя…