– Мне нужно встретиться в Комптоне с клиентом, – сказал он. – Надеюсь успеть. Приятно было провести с вами время, люди. Непременно приезжайте ко мне в Сан-Хосе.
– Хорошо, – ответил Ли Меллон.
Мистер Джонсон Уэйд выглядел вполне здравомысляще, не считая, разумеется, того, что вся его одежда и он сам были вываляны в грязи Биг-Сура.
– Да, у меня назначена встреча, и я должен ехать прямо сейчас.
– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила Элайн.
– Да, моя юная леди, – сказал он. – Машина у дороги под деревьями, если не ошибаюсь.
– Деньги у вас? – спросила Элайн мистера Джонсона Уэйда, бросая испытующий взгляд на Ли Меллона, нотариуса мыслей и дел.
– Портфель со мной, – сказал мистер Джонсон Уэйд и отвернул край этого жуткого оленьего коврика, похожего на парик Франкенштейна. – Вот, – сказал он, – я забрал его, когда проснулся.
– Хорошо, – сказал я.
Ли Меллон смотрел в пруд. Без лягушек и аллигаторов он казался другим. Я собрался было спросить, куда подевались аллигаторы, но решил, что лучше подождать, пока мистер Джонсон Уэйд уедет на свою страховую встречу в Комптоне.
Он раскидал наваленные на машину деревья, и мы стали прощаться.
– Приезжайте ко мне в Сан-Хосе! – прокричал он через окно, выезжая на дорогу.
– Приедем, – сказал Ли Меллон.
Мы пошли к будке. Выглянуло солнце, и пока мы двигались вниз к громадному свету океана, мягкий розовый запах, словно стая невидимых птиц, поднимался из полыни и кружил над нами в воздухе.
– Что ж, мы позаботились о Рое Эрле, – сказал Ли Меллон. – Будете в Сан-Хосе, заходите к нему в гости, только возьмите лишнюю пару штиблет и держите наготове машину, чтобы в случае чего побыстрее удрать. Будет весело.
– Рекомендую хорошее вино. Кстати, о хорошем вине: давайте спустимся к волнам и покурим. Волны хорошо идут под траву.
– Мне нравится, когда они бьются, словно яйца о борт Великой Сковородки Северной Америки. А вам? Как вы относитесь к поэзии?
– На хуй поэзию. Где аллигаторы? – спросил я.
– А я бы покурила, – сказала Элайн.
– В Херствилле, – сказал Ли Меллон.
– В Херсвилле [51]?
– Да нет, в Херствиле, Сан-Симеон.
– О боже, что они там делают?
– Мы выпустили их в пруд. Знаешь, как в шахматной партии «Гражданина Кейна» [52]. Самый правильный ход, – сказал Ли Меллон. – Лягушек больше нет. И никогда не будет.
– Лягушки, наверное, предали себя заботам какого-нибудь заведения, типа Норфолка. У них психо-бля-аллигаторный шок. Тяжелое лекарство.
– Мы решили, что аллигаторы должны провести остаток дней в тихом обеспеченном болоте. Под сенью греческих храмов – спокойная жизнь. Не то что правительственная пенсия.
– Ладно, – сказал я. – Это резонно.
Я очень устал. Мое сознание хотело взять отпуск от моих же чувств. И все то время, что Ли Меллон возился с травой, это желание становилось сильнее и сильнее.
Элизабет была такой, как всегда. Она раздобыла где-то алый пояс, и Ли Меллон повязал его ей вокруг талии. По узкой каменистой тропке мы спускались к Тихому океану. Пояс был похож на флаг Конфедерации.
Мы тянулись за ней, словно рыбы в неводе. Появились три кита и выпустили над собой высокие чистые фонтаны. Я перевел взгляд с пояса Элизабет на китов. Я думал, что увижу над фонтанами флаги Конфедерации.
Тихий океан плыл неизменным курсом – к берегу, к нам и к скручивавшему косяк Ли Меллону. Он протянул косяк Элайн. Та затянулась и передала мне. Я отдал его Элизабет, которая сейчас походила на забытый в Новейшее время греческий танец.
Мы выкурили пять или шесть косяков, и океан изменился: он стал медленным и светлым.
Я смотрел на Элизабет. Она сидела на белом камне, и ветер трепал край ее красного флага. Подперев руками голову, она, не отрываясь, смотрела на океан. Ли Меллон лежал на спине, вытянувшись на жестком песке.
Элайн смотрела на волны – они разбивались, словно кубики льда о зубы монаха, или что-то в этом роде. Кто знает? Я не знаю.
Я смотрел на всех троих и видел, как высоко они сейчас для присутствия на земле и для моих отношений с этим присутствием. Я чувствовал себя странно и неловко.
Событий последней недели стало слишком для меня много. Слишком много жизни пронеслось сквозь меня, я не смог собрать ее вместе. Я смотрел на Элизабет.
Она была прекрасна, над океаном летали чайки, привязанные к воде струнами арфы: Бах и Моцарт разбивались о морскую пену. Мы были здесь. Четверо, сраженные марихуаной.
Элизабет была прекрасна, ветер трепал ее волосы, поднимал подол белого платья, знамя Конфедерации размахивало красными волосами. Элайн сидела одна.
Потом она подошла ко мне и сказала:
– Пойдем погуляем.
– Пошли, – сказал я. Неужели это мой голос? Да, мой. Мы шли вниз, может быть, пятьдесят лет, и вдруг Элайн обвила меня руками, стала крепко целовать в губы и положила руку мне между ног.