Промозглая неряшливость моей квартиры ничуть не изменилась, пока меня не было. Ниже падать уже некуда… господи, как я мог жить так, как жил? Даже страшно. Я переступил через какие-то неопределенные предметы, валявшиеся на полу. Я намеренно к ним не очень присматривался. Не хотелось знать, что это такое. Кроме того, я старался не смотреть на кровать.
Моя постель напоминала нечто уместное в палате психиатрической клиники для буйных. Я не мастер по заправке постелей, даже когда на меня находит стих заправлять их, а такие дни давно минули.
Мать постоянно орала на меня:
– Почему ты не заправляешь постель? Неужели я должна за тебя все делать?
Когда же я заправлял постель, она орала:
– Почему ты не заправляешь постель как полагается? Посмотри на свои простыни! Они петлями перекручены. Я прямо не знаю, что делать! Смилуйся, боженька, смилуйся надо мной!
И теперь я должен ей восемьсот долларов, постель моя напоминает виселицу, на которой вздернули тех, кто покушался на Авраама Линкольна, а матери я на этой неделе не позвонил.
Чтобы произвести впечатление на клиента, следовало принять душ, поэтому я разделся и уже совсем было повернул кран, когда понял, что у меня нет мыла. Последний обмылок у меня смылился несколько дней назад. Кроме того, бритва моя обладала лезвием настолько тупым, что им и грушу не побрить.
Я подумал было снова надеть на себя одежду, выйти и купить мыла и бритвенных лезвий, но вспомнил, что на милю в округе не осталось ни одной лавки, которой я не был бы должен. Стоит сверкнуть этой пятидолларовой банкнотой перед каким-нибудь лавочником, и он меня на куски разорвет.
Нет, сэр…
Что же мне делать?
Занять мыло или бритвенное лезвие у кого-нибудь из соседей я тоже не мог, поскольку не осталось ни одного, у кого бы я уже не занимал, будто лесной пожар. Мне бы не ссудили даже пластырь, возьмись я резать себе горло.
Я обдумал все это очень тщательно.
Мысли мои двигались примерно так: вода важнее мыла. То есть что такое мыло без воды? Ничто. И больше ничего. Поэтому логично, что вода справится с ситуацией сама по себе, а кроме того, это лучше, чем ничего, если вы меня понимаете.
Убедив себя в том, что это логично, я пустил воду и шагнул под душ. И немедленно шагнул из-под него.
– ЙЕУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ! – завопил я, заскакав от боли.
Вода была обжигающе горяча, и я за это расплачивался. Очень жаль, что мышление не донесло меня до того места, в котором температуру воды следует отрегулировать так, чтобы выдержал человек.
Ну что ж…
Простой недогляд с моей стороны. Как только боль утихла, я подкрутил горячий и холодный краны, дабы они сочетались в создании приятной среды для принятия душа без мыла.
Обычно в душе я пою, поэтому я начал петь в душе:
О верные Богу, радостно ликуйте!
Придите, придите во град Вифлеем.
Царь там родился, Царь небесных воинств… [77]
В душе я всегда пою рождественские гимны.
Несколько лет назад, когда жил в квартире пошикарней, со мной провела ночь одна женщина. Она работала секретаршей у торговца подержанными автомобилями. Мне она очень нравилась. Я лелеял надежды, что у нас с нею завяжется что-то потяжелее, а также что мне скинут несколько долларов с подержанной машины.
Мы вместе сходили на несколько свиданий, но тут был наш первый раз вместе в постели, и у нас все неплохо получалось – по крайней мере, я так считал. То были дни, когда у меня имелось мыло, поэтому утром я отправился в душ. Когда выходил из комнаты, она еще лежала в постели. Я зашел в душ и запел:
И вот в полночный час раздался старый добрый гимн… [78]
Я пел себе и пел…
Закончив душ, я вернулся в спальню, а женщины там не было. Она встала, оделась и ушла, не сказав ни слова, однако на столике у кровати оставила записку.
В записке говорилось:
Уважаемый мистер Зырь,
Спасибо за приятно проведенное время. Пожалуйста, больше не звоните мне.
Искренне Ваша,
Дотти Джоунз
Наверное, некоторым не нравится слушать рождественские гимны в июле.
Я завершил личную гигиеническую оргию, закатив своему лицу самый неэффективный сеанс бритья на свете – благодаря тупости бритвенного лезвия, самого острого, что у меня было.
После чего прочесал разнообразные кучи одежды и подобрал себе самый чистый гардероб, который только можно в условиях, создававшихся месяцами крайней нищеты, а кроме того, удостоверился, что на мне два носка. Они, разумеется, не совпадали, но походили друг на друга – если вы, конечно, не всемирно известный спец по носкам.
Слава богу, обо всем этом теперь позаботится мой новый клиент. Он вытащит меня из этого ада, в котором я живу.
Я взглянул на часы, стоявшие на столике у кровати. Их циферблат еле проглядывал из-под тысячи осколков безнадежной суеты. Довольными часы не казались. Наверное, они предпочли бы стоять в доме банкира или какой-нибудь школьной грымзы, а не сан-францисского частного сыщика, которому не везет. Стрелки деморализованных часов говорили 5:15. До встречи с клиентом перед радиостанцией на улице Пауэлл мне оставалось сорок пять минут.