Мисс Хоклайн лежала рядом с Кэмероном весьма озадаченная. На лбу у нее сложилась легкая морщинка. От такой мысли мисс Хоклайн будто оцепенела.
– Мы это предложили? – спросила она после того, как несколько минут пыталась восстановить, какие события увели их от тела любимого мертвого великана дворецкого наверх, в объятья телесной любви. – Мы… это… предложили? – очень медленно повторила она.
– Да, – ответил Кэмерон. – Вы настаивали. Я и сам подумал, что это странновато, но какого черта, вы ж этим балаганом заправляете. Если вам хочется ебстись, а не заниматься мертвым дворецким, дело ваше.
– Очень все это необычно, – сказала мисс Хоклайн.
– Тут вы правы, – сказал Кэмерон. – Обычно так не бывает. То есть я, например, никогда не ебся, если внизу в холле на полу замертво растянулся дворецкий.
– Невероятно, – сказала мисс Хоклайн. К этому времени она уже отвернулась от Кэмерона и смотрела в потолок.
– Он умер, – сказал Кэмерон. – У вас внизу в холле – 1 мертвый дворецкий.
А тем временем в лаборатории над ледовыми пещерами все было тихо, если не считать перемещений тени. То была тень, едва существовавшая меж форм. Временами тень сама едва не становилась формой. Тень парила на самом краю некой определенности и, быть может, даже узнаваемости, но затем снова соскальзывала в отвлеченность.
Лабораторию заполняло странное оборудование. Некоторое изобрел профессор Хоклайн. Там было много верстаков и тысячи пузырьков с химикатами, а также батарея для производства электричества тут же, в Мертвых холмах, где такой штуки отродясь не водилось.
В лаборатории было очень холодно. Вообще-то здесь все заледенело ввиду близости к ледовым пещерам внизу.
По всему помещению стояли чугунные печки, которые растапливали, чтобы все оттаяло, когда сюда спускались работать сестры Хоклайн, старавшиеся распутать тайну Химикалий.
Хотя освещения в привычном смысле тут не имелось, незначительная капелька света все же просачивалась из такого места, какое в данный миг определенностью не являлось. Свет шел из лаборатории, только непонятно, откуда именно.
Свет, разумеется, требовался, чтобы упрочить тень, а она сейчас играла, словно детский дух, между объектом и абстракцией.
Затем свет стал определенностью, и тень таким манером соотнеслась с тем, откуда шел свет, – с большой банкой из освинцованного хрусталя, наполненной химикатами.
Банка химикатов была реальностью и целью всей жизни и работы профессора Хоклайна. В Химикалии он вкладывал всю свою веру и энергию, пока не исчез. А теперь эксперимент завершали две его прекрасные дочери, которые сейчас лежали наверху в спальнях с двумя профессиональными убийцами, и эти самые дочери никак не могли взять в толк, зачем надо было предаваться любви с этими самыми мужчинами, когда свежеумершее тело их любимого дворецкого великана лежит без призора, без ухода и даже ничем не покрытое на полу парадного холла.
Химикалии, обретавшиеся в банке, были соединением сотен штук со всего белого света. Некоторые – древние, и добыть их было очень трудно. Например, пара капель чего-то из египетской пирамиды, возведенной в 3000 году до нашей эры.
Там были дистилляты из джунглей Южной Америки и капли чего-то из растений, росших у самой линии снегов в Гималаях.
Свой вклад внесли древние Китай, Рим и Греция, и этот вклад оказался в банке. Ведовство и современная наука, новейшие открытия также что-то этой банке дали. Было там даже такое, что, по слухам, пришло аж из самой Атлантиды.
На то, чтоб установить в банке гармонию между прошлым и будущим, энергии и таланта ушло неимоверно. Только такой гениальный и преданный своему делу человек, как профессор Хоклайн, мог слить вместе эти химикаты в дружбе и согласии и превратить их в добрых соседей.
Сначала, понятно, случилась ошибка, из-за которой профессору Хоклайну с семейством пришлось уехать с Востока, но тот замес смыли в туалет, и профессор начал все заново уже в Мертвых холмах.
Происходило все под призором, и окончательный результат его экспериментов с Химикалиями сулил всему человечеству будущее ярче и прекраснее.
Затем профессор Хоклайн пропустил через Химикаты электричество от батареи, и началась мутация, приведшая к эпидемии шкодных проказ – сначала в лаборатории, а затем наверху, куда они переместились и начали портить весь жизненный уклад в доме.
Началось с того, что профессор в самых невероятных углах лаборатории стал находить черные зонтики и разбросанные повсюду зеленые перья, затем в воздухе перед ним повис кусок пирога, а профессор ловил себя на том, что невольно и слишком надолго задумывается о том, что значения и вовсе не имело. Однажды битых два часа думал об айсберге. За всю свою жизнь он и на несколько мгновений не задумывался об айсбергах.
Эта проказа привела к тому, что с тел женщин Хоклайн наверху исчезли платья, и к другим происшествиям, пересказывать которые слишком глупо.
Иногда профессор размышлял о своем детстве. Он делал это часами, а после не мог вспомнить, о чем думал.