А потом завыло и застучало в дверь, отделявшую ледовые пещеры от лаборатории, жуткое чудище. Оно было такое сильное, что дверь сотрясалась. Профессор и его дочери не знали что делать. Они боялись открыть дверь.
На следующий день одна сестра Хоклайн спустилась в лабораторию с обедом для профессора. Увлекшись работой, он не любил подниматься за едой.
Из-за своей невообразимой преданности делу профессор продолжал работать, стараясь заново восстановить баланс Химикалий, а чудище время от времени визжало и колотило в дверь хвостом.
Дочь увидела, что дверь в ледовые пещеры открыта, а профессора в лаборатории нет. Девушка подошла к двери и крикнула в глубины пещер:
– Папа, ты там? Выходи!
Но из глубины пещер донесся кошмарный звук – он приближался во тьме к открытой двери и к мисс Хоклайн.
Дверь немедленно заперли, и одна сестра, решив, что она индеанка, и одевшись соответственно, отправилась в Портленд искать людей, достаточно подготовленных, чтоб убить чудище; только делать это требовалось скрытно, потому что сестрам хотелось исправить ошибку, совершенную отцом, не привлекая всеобщего внимания, и завершить эксперимент с Химикалиями так, как отец бы одобрил ради всего человечества.
Только они не знали, что чудище было иллюзией, созданной светом, который мутировал в Химикалиях, – светом, обладавшим силой навязывать свою волю разуму и материи, изменять саму природу действительности как заблагорассудится его проказливому естеству.
Свет зависел от поддержки Химикалий – так у нерожденного дитя от пуповины зависит, получит ли оно ужин.
Свет мог ненадолго покидать Химикалии, но туда следовало возвращаться, чтоб набраться сил и выспаться. Химикалии для света были чем-то вроде ресторана и отеля.
Свет мог преображаться в мелкие изменчивые очертания, и у него имелся спутник – тень. Тень была шутовской мутацией, совершенно подневольной свету, и роль эта ей довольно-таки не нравилась; она часто любила вспоминать те дни, когда в Химикалиях царила гармония и рядом был профессор Хоклайн, мурлычущий популярные песни тех дней:
Выливая капельку того и капельку сего в Химикалии, надеясь на улучшение мира, не очень-то понимал профессор, что каждая капелька подводит его все ближе к тому дню, когда он пропустит через Химикалии электричество – и вдруг народится злая проказа, а гармония Химикалий утратится навсегда, и проказа со всеми своими дьявольскими возможностями вскоре обратится против него самого и его милых дочерей.
А содержимое Химикалий было по большей части недовольно тем, что случилось, после того как через него пропустили электричество и началась мутация, породившая зло.
Одному химикату удалось полностью отделиться от всего состава. Химикат этот весьма досадовал на такой поворот событий и исчезновение профессора Хоклайна, потому что ему очень, очень хотелось помочь человечеству и чтобы все люди улыбались.
Теперь химикат часто плакал и держался наособицу у самого дна банки.
Разумеется, жили там и химикаты, в сущности своей злые по природе, – они радовались, что избавились от профессорской политики добрососедства, и теперь ликовали от дурацкого ужаса, который свет, он же Чудище Хоклайнов, наводил на своих хозяев, сиречь Хоклайнов, и всех, кто к ним приближался.
Свет обладал неограниченными возможностями и особо гордился тем, что умеет ими пользоваться. А его тень тошнило от всего этого, и она недовольно тащилась позади, шаркая ногами.
Всякий раз, когда Чудище Хоклайнов покидало лабораторию, воспаряло по лестнице и топленым маслом просачивалось под железную дверь, отделявшую лабораторию от дома, тень неизменно тошнило.
Будь только рядом профессор, не постигни его эта кошмарная судьба, он бы по-прежнему пел:
Грир с Кэмероном и женщины Хоклайн, по-прежнему в недоумении от своего поведения, возвратили одежду на свои тела и собрались все вместе в музыкальном салоне на том же этаже, что и спальни, где они только что кончили предаваться любви.
Грир с Кэмероном положили ружья на пианино. Мисс Хоклайн спустилась, заварила чай и принесла его на серебряном блюде, и все они сели в музыкальном салоне среди клавесинов, скрипок, виолончелей, пианино, барабанов, органов и проч. То был очень большой музыкальный салон.
Чтобы приготовить чай, мисс Хоклайн пришлось обогнуть тело великана дворецкого в нижнем холле.
Грир с Кэмероном никогда прежде не пили чай, но решили попробовать, потому что какого черта – раз эдакое творится в этом огромном желтом доме, таком зловещем, что едва дышит, оседлав какие-то ледовые пещеры, вгрызавшиеся мерзлыми зубами в глубины земли.