Об этом говорили мои руки: они словно стали сильнее, хотя сохранили бледность и тонкость, но пальцы, прежде казавшиеся мне кривыми веточками, обрели изящество, и мамины кольца уже не смотрелись на них чем-то инородным. Об этом говорило зеркало: мое лицо, знакомое, но другое, смотрело на меня лицом чужака, и в глазах этого чужака было что-то такое инородное, острое. И в том, как блестели волосы, и в том, как алели прежде бледные и сухие, с неизменными трещинками в уголках, губы, тоже было это новое, еще не до конца ясное. О том, что я изменилась, говорило красное пятно на подоле ночной рубашки и такое же пятно на простыне.
Я уперлась ладонями о подоконник и рассмеялась – чужим, странным, новым, но слишком знакомым смехом.
В тот день наш дом наполовину опустел.
Наверное, чужая женщина, занявшая место моей матери, что-то мне говорила, и говорили то же слуги, но я не помнила, потому что не придавала этому значения.
Я проснулась в зимнее утро и в пустоту. Не было слышно поскуливания собачек, которых приводили с собой почтенные дамы, когда навещали мою мачеху. Не было слышно шелеста книг, которые читали мои сводные сестры, и не было ни мяуканья их кошек, ни разговоров – пустых, обыденных разговоров, странных вопросов, которые мне задавали, то ли посмеиваясь надо мной, то ли веря в то, что я глупа или безумна. Не было слышно громких распоряжений новой хозяйки, ее суеты не было, и самой ее не было здесь.
Переодеваясь, я прятала глаза и улыбку от служанок, словно те могли заметить странное и раскрыть меня, как заговорщицу. Я радовалась этой тишине, радовалась тому, что осталась одна в доме, который на две трети принадлежал мне – понять бы еще, откуда я это знала. Я словно смотрела на него другими глазами – чистыми, открытыми, а не сквозь белесый туман, как прежде. Я видела витражи и зеркала, видела мрамор лестницы и кованые перила, статуи и картины, тонкий фарфор и тяжелый бархат, я видела, как красивы узоры зимы на стеклах, как я выросла из своих платьев – и дело было не в том, что юбки стали коротки и уже неприлично открывали тонкие щиколотки, а корсаж неприятно сдавливал грудь.
Все эти платья шились на ребенка, пусть даже этот ребенок был заперт в теле юной девушки. Мое отражение в зеркале недоумевало, не веря в себя, и я не чувствовала себя собой в этом шелке цвета мрамора и тумана, в платьях с оборками на крошечных рукавах, в блекло-серой парче, в блекло-голубом атласе, расшитом перламутром. Я терялась, превращалась в призрака, в тень себя, в блеклого мотылька, одного из тех, чьи крылья хранила в шкатулке, – и мне не хотелось оставаться этим мотыльком.
Потому что с портрета в гостиной на меня смотрела моя мать – восхитительная, сияющая красавица, именно такая, как я ее запомнила: золотоволосая, величественная, в зеленом бархате платья, с цветущей веткой яблони в руке.
Я никогда не думала о том, что хочу быть похожей на нее, потому что, наверное, она умерла раньше, чем я успела осознать это желание, а потом моя жизнь превратилась в белый туман скорби, но сегодня я впервые почувствовала обиду.
Те девочки, нежданно для меня названные моими сестрами, были бледны и черноволосы, со злыми глазами некрасивых умниц. Тонкогубые, угрюмые, вечно сутулые, похожие на воронят, они сейчас веселились где-то там, с другой стороны моего мира, и чужая мне женщина, которой принадлежала треть этого дома, смотрела на них так, как на меня никто никогда не посмотрит.
С тем восхищением, с которым лишь мать может смотреть на свое дитя, каким бы некрасивым и несовершенным оно ни было.
Когда няня пришла ко мне, чтобы посвятить положенное время рукоделию, я попросила ее помочь мне сшить платье, не похожее ни на одно из тех, которые я привыкла носить. Она посмотрела на меня с сомнением и кивнула, снисходительно потакая капризу несчастного ребенка. Но пообещала, что завтра пришлет трех мастериц и посыльного, который купит все необходимое.
Ночью мне снилось, что я стою у постели няни.
Она спала беспокойно, прядь волос прилипла ко лбу, голова металась по подушке, а я стояла, смотрела и думала, что знаю, лабиринтами каких кошмаров она сейчас ходит.
И улыбалась.
Я хотела платье цвета зимних сумерек, искрящееся серебром и синью, со шлейфом невесомым и легким, похожим на морозные цветы на окне.
Или такое платье, чтобы оно было похоже на лунный свет, падающий на сад морозной ночью, чтобы темный бархат подола был украшен сияющими кристаллами и моя бледная кожа, мои белые волосы превращали меня в тонкую лунную принцессу, спустившуюся в людской мир.
Я хотела платье цвета алого яблока, цвета темной крови, но юным девушкам носить такое было не к лицу, поэтому я молчала, упрямо стиснув губы, и резала ножницами серебристую парчу, руководила пятью служанками, вышивающими снежинки на длинных рукавах. Я сама выбрала и ткань, и нежный мех благородного белого цвета, и фасон я тоже выбрала сама, потому что нянюшка моя – жалость такая! – слегла с недугом.
