Они выросли и окрепли, и острый ум их отца, его безжалостность ко всему на свете, его прямота в суждениях – все это проявилось в них, как в лучшем зеркале. Они выучили все, чему я могла научить их, знали все, что я могла дать им, но пока еще не все осознавали. Они умели читать тайные знаки, разбросанные всюду, они не боялись говорить с тенями, прячущимися в углах, они знали все волшебные травы, которые росли в нашем саду, время их цветения, время созревания и по три способа использования каждой. Я дарила им платья и камни, покупала для них редкие книги, нанимала лучших учителей, и дочь чудовища, молчаливая и напуганная, с пустым взглядом, устремленным на карту, на которой мои девочки легко находили все страны и острова, – дочь чудовища казалась мне безнадежной дурочкой, блаженной, ущербной и совершенно безобидной.
Лучше бы она показала клыки и когти, думала я, лучше бы ее хватка была крепкой и острой, лучше бы она мучила кошек и отрывала бабочкам крылья.
Или хотя бы была безнадежной кокеткой, влюбленной лишь в розы и зеркала.
Тогда бы я дождалась первой крови на ее простыне и сразу начала искать ей хорошего жениха, ни капли не опасаясь ни за свою жизнь, ни за своих дочерей, старшая из которых уже собирала вокруг себя поклонников, интересных ей куда меньше, чем фазы луны и карты созвездий.
Я знала, что через год, зимой, мне придется ехать с ними в столицу, чтобы там, на праздниках Двенадцати Ночей, найти своим дочерям новые семьи, достойные их. Что делать с дочерью чудовища – этого я не знала.
Мои книги и свитки, даже те, которые по моей просьбе нашел владелец одной лавки, скрытой на улице, куда приличным леди лучше бы не захаживать, и даже сам этот владелец, человек, которому недоставало глаза, потерянного в борьбе с чудовищами, ни один из врачей, которым я показывала свою бледную бедняжку-падчерицу, – никто не мог дать мне ответ, с чем я имею дело.
Я заставляла служанок давать ей молоко и фрукты, следила за тем, чтобы она ела мясо, достаточно спала и не тревожилась.
Я научила себя думать, что все это – душевный недуг, слабость ума, выросшая из слабости тела, не более того.
И все шло слишком хорошо.
Идут стрелки, бежит секундная, плетется за ней минутная, за кругом круг, за часом час, пока маятник на цепочке качается из стороны в сторону. Режут ножницы ленточки на куски, бежит ниточка за иглой, держит пену кружев на рукаве.
– это падают бусины на пол, я наклоняюсь за ними, тянусь – и пересчитываю одну за одной, чтобы было ровненько, чтобы знать точно, сколько их, перламутровых кругляшков, раз пересчитываю, другой, третий, пока служанка, приставленная ко мне, не переводит испуганный взгляд с меня на часы.
Матушка говорила, что мне судьбой написано быть счастливой, но я несчастна. Матушка была красавица, каких свет не видывал, все вокруг говорили об этом и говорят до сих пор, замирают перед портретом, как зачарованные, шепчутся, восторгаются, глаза отводят. А я не вышла, не получилась, так, бледная тень, хоть наряжай меня, хоть не наряжай в шелка и бархат, хоть губы кармином раскрась – как чужие будут.
Зеркала надо мной смеются, слуги жалеют, а она, эта чужая, смотрит так, словно не знает, что со мной делать.
Падают на пол обрезки синего-синего бархата.
С шипением и шуршанием ползет лента сквозь ткань вслед за иглой – острой, сверкающей.
Матушка не любила вышивку, хмурилась, кололась иглами, резала руки шелковыми нитями, путалась в них. Она любила цветы: от ее ладоней они сами вверх тянулись, только прикоснись она к стеблю. Она любила гулять среди яблонь, любила розы и лилии, любила вьюнки, оплетающие беседку и перила, любила весну и морозные цветы на окнах любила – и под ее ладонью они тоже расцветали не хуже роз или крокусов.
А я люблю иголки.
Я люблю звук, с которым сверкающий кончик вонзается в ткань, разрушая переплетение нитей.
Я люблю ножницы.
Мне нравится резать ткань и бумагу, нравится видеть, как материал становится податливым, как расползается в разные стороны из-под лезвий.
Атлас и бархат, шелк и кружево, перья и волосы, кожа и ногти, нитки и ленты, шторы и юбки, чулки и перчатки, письма и карты, ветки растений, листья и крылья.
Мотыльки в комнате на чердаке живут круглый год, только мне никто не верит. А я вижу их ночью: они ползают по кружеву полога над моей кроватью, прилетают и садятся, тяжеленные, белые, мохнатые, если схватить – трепыхаются в руке. У меня в шкатулке лежат их крылья, похожие на осколки тонкого фарфора или пластинки костяного веера, крепкие, блестящие, блекло-белые.
Очень красивые.
Я пересчитываю их, когда остаюсь одна. Их много, но будет больше.
Я бы пришила их к платью, но кто мне позволит?
Течение времени похоже на облепленный мотыльками полог. Я открываю глаза и вижу белесый сумрак утро за утром – он неизменен.
