Мой мир состоит из белого: снежно-белого – как фарфор и зима за окнами, как накрахмаленные юбки и кружева; молочно-белого – как то, что меня заставляют пить на ночь, как метель в сумерках; грязно-белого – как весна; мрачно-белого – как эти стены и потолок, которые я вижу каждый день вот уже много лет; чистейшего белого – как помыслы ребенка, как невинность и простыни на моей кровати. Как крылья мотыльков в шкатулке.
Я прячу ее, и пока чудесным образом ни одна служанка, приставленная, чтобы беречь меня, следить за мной, любить меня, жалить меня своей острой жалостью, отбирать у меня иглы и ножницы, – ни одна из этих сторожевых сук не добралась ни до шкатулки, ни до иных моих тайн.
Тайн этих у меня накопилось немало, потому что, хоть чужая мне женщина и смогла запереть мое тело в комнатах под крышей, в царстве белого и пустого, мой разум оставался свободным и искал любую лазейку, чтобы эта свобода стала беспредельной.
Стоило бы отдать ей должное: чужая женщина – я видела, как она переступает через себя каждый раз, когда ей нужно было называть меня дочерью, – позаботилась о том, чтобы я ни в чем не нуждалась. Ни в украшениях, ни в игрушках, ни во внимании, ни в развлечениях. У меня были черепаховые гребни и достаточно лавандовой воды, у меня были полные шкатулки драгоценностей – не меньше, а то и больше, чем у двух ее дочерей, сутулых и внимательных, с неуютными едкими взглядами. У меня были белые платьица, и если кто-то посмел бы ругать меня за то, что я запачкала оборки золой, играясь у камина или очага на кухне, этот кто-то поплатился бы местом.
У меня было достаточно воли и воздуха, пока я не обрезала себе волосы острыми ножницами для кройки. Я украла их у мастерицы, приглашенной, чтобы научить нас делать цветы из ткани. Я сделала это просто так, чтобы послушать, как шелестят пряди, когда лезвия касаются их.
После этого все изменилось.
Однажды мотыльков стало так много, что мой мир превратился в кокон из шелкового полога и крыльев. Я не знала, утро сейчас или все еще ночь, и лишь смотрела в темноту. Я слышала, как шелестят хитиновые пластины, как что-то падает с приглушенным стуком, скрипит и бьется где-то за этой живой границей из множества крошечных хрупких тел.
Я погружалась в сон и просыпалась сотни раз в бреду и ужасе, я видела во сне свою мать. Я видела день ее похорон, когда меня, заплаканную, оставили среди фарфоровых куколок: я била их о стену одну за одной, не жалея ни капли, а отец и моя няня не ругали меня, только гладили по голове. Я видела медленное умирание, бледные тонкие руки, лежащие на простыне, я чувствовала во сне, как они холодны, и помнила, что они всегда были холодными. Я видела, как она улыбалась, глядя на меня, когда я стояла на пороге ее спальни, не решаясь войти.
Я видела во сне, как ее руки гладят бутоны роз, собирают букеты нарциссов, как, спрятанные за грубой тканью садовых перчаток, ее руки стригут ножницами цветущие кусты в саду, как ее тонкая ладонь протягивает мне сочное красное яблоко.
Я бежала в ее распахнутые объятия, я чувствовала запах ее духов, запах яблок и тумана, я бежала по лестнице, чтобы обнять ее, – и лестница во сне становилась бесконечной, и моя мать, такая родная, такая любимая, стояла у ее подножия, глядя, как я бегу, но не делая ни шага навстречу.
Я просыпалась и плакала, и вокруг царила тьма и пахло затхлостью, и сотни насекомых шелестели крыльями, пряча меня от мира.
Мне снились руки матери на моем лбу. Прохлада их снимала жар, мой бред уходил, и я звала ее во сне, словно лишь в ней, в ней одной было спасение.
Мне снились руки матери и ножницы в ее руках, острые большие ножницы с костяными накладками на кольцах, дорогие ножницы, которые моя няня выдавала мне только во время занятий рукоделием, а потом бережно прятала – я так и не узнала где.
Мне снилось, как мать провела лезвием по своему запястью и приложила кровоточащий порез к моим губам.
Мне снился привкус крови на языке, словно выпал зуб и ранка во рту еще не затянулась.
Мне снилось, как мать целует меня в лоб, наклоняется над моей кроватью, светлая, сияющая во тьме, созданной тысячей крыльев, и ее волосы щекочут мне щеку, и запах яблок забирается в нос, и мне снится, что я хочу есть…
…И я просыпаюсь.
В тот день мотыльков не было нигде. Я нашла пару трупиков у кровати: высохшие, жалкие, потрепанные, с дырявыми крыльями, гнилые паданцы цветущего сада, на которые даже не обращаешь внимания, избалованная сочными лоснящимися плодами. Солнце сквозь запыленные окна заливало мою комнату тем особым светом, который бывает только в снежные дни. За окнами была сияющая белизна, и тишина вокруг заставила меня распахнуть их.
Что-то во мне изменилось.
