Я вздохнула, понимая, что сбежать не удалось. И осторожно вышла на освещенную часть кухни. Взгляд Рагнвальда изумленно прошелся по моему лицу, опустился на грудь, мягко обтянутую тканью, рассмотрел бедра, скрытые платьем, упал до краешка туфель. И снова вернулся к лицу — жадно. Ильх освободился от рук Трин и шагнул ко мне, словно его тянуло магнитом. Шагнул, замер, снова впиваясь взглядом в мои волосы, губы, глаза… Его зрачки расширились, наполняя взгляд темнотой. Такой горячей, обжигающей темнотой, что захотелось сбежать… Рагнвальд коснулся моих волос и медленно намотал прядь на свой палец. Отпустил, намотал снова. Он выглядел как человек, который совершенно не отдает себе отчета в том, что стоит посреди шумной кухни, заполненной кухарками и прислужницами. Не понимает, что со всех сторон на нас таращатся любопытные и удивленные глаза.
Он выглядел как мужчина, которому наплевать на эти обстоятельства.
Как ильх, желающий прямо сейчас заняться сексом.
Я смущенно переступила ногами, не зная, как вести себя. Я не привыкла к таким взглядам. Я не привыкла к вниманию. Захотелось снова поправить свои воображаемые очки, но я лишь облизнула пересохшие губы.
Искры в глазах ильха вспыхнули небесным сиянием. Кухарки ахнули, покраснели, затарахтели! Трин, напротив, побелела и яростно вцепилась в руку мужчины.
— Альд! — сипло произнесла она.
Рагнвальд тряхнул головой, на его руках проступил узор изморози. Это завораживало и пугало одновременно… Ильх рывком отпрянул от меня и молча пошел прочь из кухни. Трин бросилась следом. И к моему удивлению, это же сделали и кухарки. Пыхтя и охая, женщины швыряли на лавку фартуки и ухваты, торопливо приглаживали волосы и неслись к выходу так, словно за ними гналось воющее привидение! В одно мгновение кухня опустела. Остались лишь я, хлопающая от изумления глазами, девочка лет восьми и старуха, потягивающая горячий взвар в углу.
— Да-а-а, — прокряхтела она, качая седой головой. На вид старушке давно перевалило за триста лет, но выглядела она при этом довольно бодрой. — Давненько я не слышала такого Зова… Ни от одноглазого Бенгта, ни от Кимлета, ни даже от старого Саврона, пусть будет сладко его душе, пирующей с перворожденными! Значит, в Карнохельме новый хёгг, ох, силища! Вот так новость! Только голова у него белая, страшно-то так… Но каков Зов! Ох каков! Даже мои старые кости пробрало… может, и стоит навестить косматого Гворта, по прежней памяти-то… Если старик еще не помер, конечно, давненько я к нему не заглядывала, кхе-кхе…
Я подошла ближе:
— О чем вы говорите?
— Так о Зове, деточка, — хмыкнула старуха. — О Зове нового хёгга. Не была бы я так стара, может, тоже откликнулась! Видать, соскучился Рагнвальд по Трин! Вроде я слышала ее голос!
Я не стала уточнять то, что было плохо видно старушке с ее места за очагом.
— А она кто?
— Трин? Она вёльда, ты разве не знаешь? Крылатая дева-воительница. Ну и давняя подруга Рагнвальда, который теперь хёгг, вот уж диво… Трин от него венец нареченной уж который год ждет, да, видать, дождется, кхе-кхе… Хотя мне и казалось иначе! Но такой Зов, ох какой! Удивительная пара, загляденье одно!
Старуха причмокнула, отставила свою кружку и, кажется, только сейчас поняла, что говорит с незнакомкой.
— А ты хто? Я тебя знать не знаю! И странная такая, ну-ка, подойди ближе, дай рассмотрю! Что это с твоими волосами? Неужто красные? Или я уже вижу хелево пламя и пора собираться в незримый мир? Так у меня еще дел полно, рано мне! Кыш, кыш, вестница! А глаза твои морем кажутся… Кто ты?
— Гостья, — пробормотала я, отступая от резвой старушки. — И вообще мне пора бежать! Приятно было познакомиться!
Выскочив в коридор, я прислонилась к стене и перевела дух. От того, что случилось в кухне, кружилась голова. А стоило вспомнить взгляд Рагнвальда, как внутри становилось жарко и сладко… Я тяжело вздохнула. Надо скорее убираться из Карнохельма! И от этого ильха. Потому что от мыслей о нем внутри так тревожно и непонятно, сердце стучит в горле, а тело охватывает озноб. Меня словно все сильнее затягивает в воронку новых пугающих чувств, еще немного — и не выберусь… Еще немного — и увязну с головой, потеряюсь! И внутри становится страшно… словно что-то подсказывает — надо бежать!
Надо скорее уезжать!
… Зов царапает горло.
Зов, который невозможно сдержать. Да и не хочется сдерживать. Хочется иного. Смотреть на ее волосы, трогать губы, чувствовать тело. Как там, в пещере. Больше, чем в пещере. Внутри жарко и тяжело. И больно. Оттого, что она не откликается, — больно.
Чужачка не понимает, не чувствует. Не ощущает того, от чего у него сжимается горло, лишая воздуха. Того, от чего внутри все дрожит, того, что туманит разум. Того, что уже почти ломает хребет, выворачивает наизнанку. Того, что выгнало из кухни всех прислужниц!
Зов обжигает…
Но она лишь смотрит своими невозможными глазами, не понимая, с каким трудом он сдерживает себя.
А он не понимает — зачем сдерживает.
Надо просто протянуть руку и повести ее за собой. Надо взять то, что хочет. Ярость, сила, стужа! Желание и подчинение!
