– Ну что ж, Дженифер Марсела Рид, похоже, тебя все отвергли, – вздыхая, говорю я своему отражению, при этом глаза мои блестят, а губы растянуты в легкой улыбке. – Вот так люди и становятся одержимыми работой.
Вчера, благодаря помощи Синди Вуд, мне удалось вычеркнуть из списка подозреваемых Коллина Морриса, а значит, Лиам Стивенс не просто идеальный, но теперь единственный наш подозреваемый. Но вместо радости скорого решения этой сложной задачи я испытываю странное волнение и даже страх. Я не могу снова ошибиться. Не могу упустить что-то скрытое в тени, сконцентрировав все свое внимание на очевидном.
Желая развеять свои сомнения и наконец подавить это нелепое волнение, я сажусь на диван и открываю на ноутбуке папку с видеофайлами допросов, проведенных детективом Нортоном Клаттерстоуном.
Я уже просмотрела каждый из них, и не один раз, и все же снова включаю нескладный и совершенно бессмысленный допрос Эдварда Морриса – дяди Пола Морриса.
– Как вы думаете, у Пола Морриса были враги? – прощупывает своего собеседника детектив Клаттерстоун.
– У творческих людей обычно бывают завистники, но чтобы враги… Нет, не думаю, – ровным, мягким голосом отвечает Эдвард Моррис, глядя прямо в камеру.
– И все-таки Марка Чепмена[8] сложно назвать безобидным завистником.
– Да, чудовищная история, но в Пола ведь никто не стрелял.
– Верно, его загрыз пес, который жил у вас в доме.
– У меня? – удивляется Эдвард Моррис с улыбкой на губах. – Нет, вы ошибаетесь, у меня нет дома. Я сам вот уже почти тридцать лет живу в гостевом домике своего брата.
– Да, и это именно вы разглядели в юном Поле талант.
– И не только в нем. Вы бы знали, как музыкальны мои родные племянники! У Гвен абсолютный слух, а Джейк чувствует музыку так, что может с лету повторить любую мелодию. Думаю, это все гены, – отвечает Эдвард Моррис, едва заметно задирая нос. – Я хоть и самоучка, но до сих пор предан музыке и каждый день часами сижу за фортепиано.
– И все-таки только Пол Моррис смог по-настоящему ярко раскрыть скрытый в нем потенциал и стать миллионером. Баснословная сумма денег для человека, который родился в семье наркоманов.
– Да, сначала ему повезло встретить моего брата, который принял его в нашу семью. А потом ему повезло встретить меня, и я смог не только указать ему путь, но и передать все знания, которыми на тот момент обладал я сам.
– Что вы испытали, когда он променял вас на свою приемную мать? Вас это не разозлило? – уверенным голосом спрашивает Клаттерстоун.
Я не вижу его лица, но мне кажется, что только ради этого вопроса он выстраивал всю линию допроса.
– Что я испытал? – задумчиво тянет Эдвард, отводя взгляд в сторону. – Эх, давно это было. Да ничего не было, если вы думаете, что мы с ним так же ругались по этому поводу, как он ругался с Коллином из-за денег, то я вас разочарую. Когда Лили заменила меня на посту его агента и продюсера, Полу было около двадцати лет. Не могу сказать, что это было его личное решение, но, как бы там ни было, время показало, что оно не было провальным.
– А договор опеки с Коллином Моррисом, это было провальное решение?
– Это решение, которое только лишний раз доказывает то, что Пол сам не сильно верил в свой успех. Ему всегда было сложно на что-то решиться, и даже в юности ему было сложно выбрать, на какой конкурс ехать, какую программу готовить. Я зачастую сам все это делал за него.
– То есть вы хотите сказать, что Пол сам не понимал сути договора опекунства?
– Наверное, иначе как-то глупо выходит: сначала согласился, а потом начал ругаться, грозить судом. А вообще, вы лучше об этом у Коллина спросите, я больше про творчество, про полет души, – восторженно раскинув руки, почти поет Эдвард Моррис.
В стенах допросной комнаты выглядит это довольно нелепо еще и потому, что на этом видео допроса Эдварда Морриса заканчивается.
Я собираюсь перейти к следующей записи, когда на экране телефона с характерным звуком всплывает новое сообщение от Джесс.
Меня мучает дикая жажда, язык не слушается, бесполезно ворочается во рту в бесплодных попытках произнести хоть слово.
«Воды, воды!» – кричит мой сонный разум, когда я открываю глаза, выныривая в кромешную тьму ночи.
Голова раскалывается на тысячи осколков, я точно рассыпаюсь на части. Глаза вращаются в глазницах в отчаянной попытке рассмотреть знакомый интерьер и наконец унять растущую внутри панику. Но я совсем не узнаю это место.
Снова закрываю глаза, пытаясь заставить себя поверить, будто все это сон.
