Открываю глаза и снова вижу комнату, погруженную во тьму. Единственный источник света – это узкая полоса, образующаяся каждый раз, как ткань колыхнется от порыва ветра. Этого оказывается достаточно, чтобы разглядеть чужой диван, на котором я лежу, гору пушистых подушек повсюду и какие-то странные щиты, которыми заставлены почти все стены этого пространства. Темные квадраты и прямоугольники, словно большие окна, через которые кто-то пристально следит за мной.
– Кто здесь? – спрашиваю я, резко садясь на диване, притягивая к себе колени.
В ответ все та же гнетущая тишина, нарушаемая моим частым свистящим дыханием.
Выждав несколько секунд и успев досчитать до пяти, я медленно опускаю ноги на пол, после чего резко бегу раздвигать занавески. За окном пасмурно и темно, и только где-то вдалеке сквозь нависшие грозовые тучи пробивается робкий луч восходящего солнца. Это несмелое начало дня развеивает мою временную растерянность.
Вчера после двух бутылок вина и пары коктейлей у барной стойки паба нам с Джесс все же удалось каким-то чудом добраться до ее квартиры. Вглядываюсь в пугающие меня прежде черные ширмы, развешанные вокруг, и теперь вижу, что с каждой из них на меня смотрят выразительные красивые глаза. Фотографии Джесс обступают меня со всех сторон, напоминая о том, какой жизнерадостной, счастливой и целостной она была. И какой надломленной она стала теперь…
Окончательно успокоившись и наконец утолив на кухне свою жажду, я почти на ощупь пробираюсь к спальне Джесс. Стараясь не шуметь, я тихонько открываю дверь, заглядывая внутрь. Последний раз, когда я была у нее в гостях, спальня выглядела не так впечатляюще, сейчас же я осознаю, что уже несколько секунд таращусь на мерцающий в свете ночной лампы балдахин кукольного розового цвета, украшенный тонкими цепочками, бахромой и разнокалиберными бусинами. Нечто подобное мама пыталась навязать мне еще в подростковом возрасте, но уже тогда я четко понимала, что это слишком. Слишком для человека, твердо стоящего на ногах, чувствующего себя в полной безопасности и не испытывающего дефицита в любви. Очевидно, душевное состояние Джесс даже хуже, чем я думала.
Прикрываю дверь и возвращаюсь в гостиную. В теле все еще чувствуется противная слабость, и тупая головная боль напоминает о себе каждый раз, когда я пытаюсь резко повернуться, но в остальном я чувствую себя бодрой и отдохнувшей.
Возвращаюсь на диван, подняв с пола все разбросанные подушки, и теперь рядом со мной в рост взрослого человека стоит пестрая гора.
Изучающим взглядом окидываю свою гору подушек, закусывая щеку изнутри.
Я бью кулаком в центральную часть мягкой башни, и подушки снова оказываются на полу.
– А может быть, это ничего не значит. Просто гора подушек.
Откидываюсь на спинку дивана и, запрокинув голову, закрываю глаза, мысленно прогуливаясь по событиям прошлого дня. В основном это обрывки нашей болтовни с Джесс: смех и слезы радости, когда мы вспомнили школьные годы и первую ссору из-за парня, философские рассуждения о том, как все мы изменились, и снова детские мечты и надежды, которые каждая из нас питала, оканчивая школу, и, наконец, первое поражение, первая потеря… а еще много слов о том, кем мы в итоге стали. Она – известная актриса Бродвея, а я… психолог-криминалист, зарывающий свой талант в лохмотьях медиума.
Открываю глаза и вытаскиваю из-под груды каких-то театральных буклетов свой мобильный телефон. На экране высвечивается дата и время – 13 октября, 7:23 утра.
Из спальни Джесс доносится громкий и хриплый храп, очевидно, она проснется еще не скоро. По привычке открываю форум «Не в одиночку» и бегло просматриваю новые сообщения в интересующих меня чатах. Ничего. Я не планировала заниматься этим вне дома, но, похоже, это единственное, что может скрасить мне часы одинокого ожидания в этих стенах.
Не раздумывая больше ни секунды, я включаю на телефоне следующее видео из комнаты для допросов. И на этот раз в кадре – Джейкоб Моррис.
– Джейк, я могу вас так называть? – слышу я голос Клаттерстоуна, когда на экране появляется лохматый мужчина с впалыми глазами и темными синяками под ними, кожа лица в рытвинах.
